Дорога длиной в сто лет полностью

Куда же мы ехали? Втайне мы надеялись вернуться в свою оставленную квартиру. Наконец, мы выгрузились в Харькове. Харьков действительно был сильно разрушен войной.

Когда мы пришли в свой двор на Змиевской улице, то оказалось, что, как и следовало ожидать, наша квартира была занята нашей бывшей соседкой, и добровольно выселяться она не хотела. Пришлось подать в суд, так как другого выхода мы не видели.

Надо было временно где-то остановиться. В эвакуации были эвакопункты, где можно было некоторое время переждать, а тут их не было.

Единственное, что у нас было, — это адрес сестры жены Абрама Нины, которая уже успела вернуться в Харьков. Сестру звали Шура, ее мужа-портного звали Федя. У них была старшая дочь Сара и младший сын Фима. Жили они на Ващенковском переулке номер 6 в частном доме. И мы временно остановились у них. Хозяин дома — татарин, — жил отдельно, а комнаты сдавал в наем. Нам и в этот раз очень повезло. Рядом с комнатой Шуры пустовала полуразрушенная войной большая комната с четырьмя окнами. Два окна смотрели на переулок, а два окна во двор. Дом был деревянным срубом, но был обложен кирпичом. С хозяином мы быстро сговорились на условии, что отремонтируем комнату.

Аврумарн прямо сразу устроился снабженцем-лесозаготовителем в научно-исследовательский институт имени Мечникова. При поступлении на работу было оговорено, что институт поможет материалами для восстановления комнаты. Аврумарн в институте получил стекла и мы сразу застеклили окна. Мы комнату помыли, вытерли пыль, которая собралась за несколько лет пока квартира пустовала, да еще и без стекол в окнах. После такой косметики комната стала пригодной для жилья. Но оставалось большое неудобство, потому что нам надо было проходить через комнату Шуры.

Почти сразу прорубили дверь вместо одного из окон и организовали выход во двор. Так мы разрешили еще одну бытовую проблему.

Крыша в доме была металлической, но вся в дырках. Во время дождя нас просто заливало. Но и эту проблему Аврумарн с Фимой быстро решили.

(«Латание» происходило следующим образом. Папа с грудой тряпок и ведром с масляной красной краской (крыша была выкрашена когда-то в красный цвет) находился на крыше. Сверху маленьких дырок не видно. Для выявления их нужен был другой человек на чердаке. На чердаке свет проникал через даже малейшие дырочки. У меня была соломинка. Я эту соломинку просовывал сквозь отверстия. Соломинку обнаруживал папа и на это место укладывал обильно смоченную краской тряпку и как можно лучше расправлял ее. Залатанная таким образом крыша долго в этом месте не пропускала воду).

Можно было жить.

Но пришло время суда по нашему квартирному спору. У соседки, занявшей нашу квартиру, мужа убили на фронте. Мы судились за возврат нашей законной квартиры и нашей мебели.

Какой-то чиновник в суде сказал мне, что закон о возврате квартир распространяется только на лиц мобилизованных из этой квартиры. По его словам Фима не подпадает под этот закон, так как он был призван в армию в Коканде.

(Вот тот случай, когда мы сделали ошибку, не посоветовались с адвокатом. Уже значительно позже я узнал, что чиновник сознательно или несознательно, меня дезинформировал. В законе есть поправка для лиц, которые в момент оккупации не подлежали призыву, в том числе по возрасту. То есть закон по возврату квартир после оккупации распространялся и на меня).

Учитывая этот факт, а так же то, что комната на Ващенковском переулке была лучше, чем наша довоенная квартира, да и место ее расположения было лучше, мы прямо в суде заключили мирное соглашение. Квартира остается за соседкой, но она возвращает всю нашу мебель.

Она нам вернула обе кровати, платяной шкаф, которым я и сейчас пользуюсь и даже электрический счетчик. Единственное, что она не вернула, так это наш обеденный стол, который она сожгла во время оккупации. Действительно, в этом столе было много дерева.

Позже с помощью материалов института мы соорудили тамбур, а под ним еще и погреб с проходом в подвал дома.