Пункт номер два – не вздумай вырезать поврежденные участки. Никогда. Даже если это кажется быстрее и правильнее, этого делать совершенно не стоит, иначе не сносить головы. Я подошла к краю дощатого помоста и наклонилась с тазиком, который любезно был оставлен для меня. Вода всем видом так и манила, но, стоило окунуть в нее руки и набрать воды, как они сразу же замерзли и покрылись гусиной кожей, посылая неприятные импульсы холода по телу. Я чувствовала, как горло начинает саднить, что было предвестником простуды. Не помня, болела ли я раньше часто или у меня был крепкий иммунитет, когда я еще жила в городе , здесь я относилась к больному горлу как к обычному состоянию.
Серьезная болезнь настигла меня несколько раз, и я считаю, что это вполне естественно , когда живешь в лесу без удобств и приличного отопления. Но не настолько естественно, чтобы твоему родственнику было на тебя плевать. В первый месяц приезда, я, будучи маленькой девочкой, простыла и заболела, подхватив кашель, который перерос в воспаление, температура поднялась выше ста двух градусов1, а меня всю будто то окунали в холодную воду, то вновь доставали и клали в огонь. Только после того, как я не откликнулась на зов Джона из-за нехватки сил, в беспамятстве, он позволил Арнольду приехать и отвезти меня в ближайшую клинику. Всех подробностей я не помню, только тяжелый запах лекарств и глубокий окутывающий жар. Меня оставили лежать там на неделю, после чего за мной явился дедушка и настоял на моем отправлении домой. Мне было лучше, но врачи сомневались и не хотели выписывать меня. После нескольких дней уговоров и даже угроз Джон забрал меня.
Дома он говорил со мной по-другому – шептал успокаивающие слова, которые тогда были мне так необходимы и которые казались мне такими искренними. Он передвигался по кухне своей косолапой походкой и едва слышны были его шаги, когда он подошел и, подняв мой подбородок, поднес ко мне трубку. Она была горячей, и от нее странно пахло, но дедушка сказал, что это лекарство, которое мне следует вдохнуть, чтобы я скорее выздоровела.
– Врачи не знают, что делают, а я знаю, – он вставил трубку между моих раскрытых детских губ и велел вдохнуть. – Я вылечу тебя, я обязательно тебя вылечу.
«Вот же, он помогает мне, в нем еще есть капля добра», – мелькнуло в голове, и я вдохнула.
После этого «лекарства», которое дал мне Джон, лучше сразу не стало, я все так же находилась в бреду, лежала и проваливалась то в сон, – то в явь. Мне снилась мама, ее волосы и смех, она тянула ко мне руки и шептала ласковые слова, которые, просыпаясь, я вспоминала и хранила в голове, повторяя их про себя снова и снова, боясь забыть. Возможно, после поступка Джона прошло не более пары часов, а возможно, и дней – все это происходило стремительно, и я не могла понять, сколько времени провела в таком состоянии, но скоро мне и вправду стало легче. Дедушка меня вылечил.
Второй такой случай произошел в более старшем возрасте, но я смогла позаботиться о себе сама. Мне было пятнадцать, когда я провалилась в неглубоком месте реки, прямо у берега. Тонкий лед треснул из-за моей невнимательности, стоило мне ступить на него, подбираясь немного ближе к укатившемуся манку. Вымокнув насквозь, я никак не могла сориентироваться и дойти до дома. В тот момент в голове крутилась мысль лишь о том, что я точно упаду в сугроб, если споткнусь, и меня задерут звери, либо я замерзну насмерть, чего мне очень хотелось назло дедушке, чтобы тот помучался и понял, что совершил ошибку, когда вел себя так по отношению ко мне… Но я брала себя в руки и продолжала идти.
