По всей видимости, папа вообразил себе, что слава о нас докатилась и до этих краев. Будто стоит сказать «Стамперы», и все понимающе закивают головами, будто речь идет о настоящих знаменитостях, вроде «Кун-Крик герлз». На самом деле, прозвучало это действительно так, словно мы выступали на мировой сцене.
Я выскользнула из кабины, вытащив за собой Лейси. Она попыталась укрыться за мной, что получилось у нее не лучше, чем у лошади, силящейся спрятаться за козой. Мы оказались словно на ладони, поскольку все повернулись и уставились на нас. Одна девушка примерно моего возраста что-то стала говорить своей подруге, показывая на нас пальцем. Потом они обе рассмеялись, прикрыв ладонями рты. Я опустила голову и уставилась на свое изношенное с торчащими ниточками платье и грязные исцарапанные ноги. Какой срам! У меня сперло в груди дыхание, а папа все расхваливал нас без умолку. Стыд ел мою душу поедом. Народ поутих. Некоторые с жалостью смотрели на нас.
Папа снял шляпу и поставил ее перед собой на землю. Если я вначале испытывала просто стыд, то теперь и вовсе была готова провалиться сквозь землю. Папа затянул «Блэк Джэк Дейви», притоптывая ботинками в такт. При этом он махал рукой маме, всем своим видом призывая подпевать.
Тихим голосом мама стала подтягивать ему, но при этом не стала танцевать, как она это обычно делала. Я подхватила второй куплет – исключительно потому, что не могла позволить маме срамиться одной. Поскольку у Лейси не было скрипки, ей оставалось просто стоять и смотреть на нас. Нам очень не хватало ее аккомпанемента. Мы старались изо всех сил. Две женщины, судя по их виду ровесницы мамы, прихлопывали руками в такт, пока мы не допели песню до конца.
Стоило нам закончить, как папа запел «Избушка у тропинки», а затем, будто не в состоянии остановиться, – «Бедовую жизнь», которая идеально подходила к данной ситуации. Народ начал по одному, по два человека расходиться, словно желая уберечь нас от еще большего унижения.
Когда перед нам осталось всего три человека, мы стихли. Перед нами стояли те самые две женщины, которые хлопали в такт, и мужчина, который всякий раз, как мы начинали новую песню, ободряюще улыбался. Более того, он несколько раз даже присвистнул, когда папа принимался притоптывать ногами. Заметив, что публика разошлась, папа взмахнул рукой и умолк.
– Вы славно поете, хотя, судя по вашему виду, в последнее время вам изрядно досталось.
– Так оно и есть, – тихо ответил папа.
– Что у вас случилось?
– С месяц назад по Северной Каролине прокатились шторма. Мы лишились дома, урожая, скотины. Погибло все, что у нас было. Но это все неважно. Ужаснее всего, что у нас умер сынок. Отравился, напившись грязной воды. Это, – папа кивнул на грузовик, – все, что у нас осталось.
Мама стояла отвернувшись, и две женщины, застывшие чуть в стороне, поспешили к ней.
Одна из них взяла маму за руку и сказала:
– Нет ничего страшнее, чем лишиться своего ребенка. Вы уж поверьте, я знаю это на собственном опыте.
– Это случилось так быстро, – дрожащим голосом ответила мама.
– Это очень тяжело, но раз уж так случилось, значит на то была Божья воля, – кивнула женщина. – Он в селениях райских, и это главное.
Мама молчала. Ей явно очень не хотелось расплакаться перед незнакомыми людьми.
– Вот что я вам скажу, – протянул мужчина. – Поете вы славно, а в иных обстоятельствах, подозреваю, пели бы даже еще лучше. Тут такое дело… В общем, этот магазин принадлежит мне. Вы окажете мне честь, если заглянете ко мне и позволите дать вам кое-что в дорогу.
– Мы не хотим доставлять вам неудобства, – промолвил папа.
– Да какие там неудобства, – отмахнулся мужчина. – Кстати, меня зовут Амон Джонсон. Это моя жена Харриет, а это ее сестра Хейзел Мур.
Женщины кивнули маме.
Папа пожал руку мистеру Джонсону и сказал:
– Меня зовут Уильям Стампер. Это моя жена Энн. А это мои дочери Лейси и Уоллис Энн.
– Рады познакомиться.
Мистер Джонсон повел нас в магазин, где показал на стойку с конфетами.
– Вы, девчат, возьмите себе леденцов. Можете еще ирисок взять, если они вам нравятся.
Я с Рождества не ела сластей. Тогда, на праздник, я обнаружила в носке упаковку жевательной резинки, мятный рожок и карамельки. Я взяла два леденца и несколько ирисок. Половину я отдала Лейси. Я с трудом преодолела порыв запихнуть все это лакомство одним махом в рот. Начав с ирисок, я решила как можно дольше растягивать удовольствие, а пока понаблюдать за папой. Мистер Джонсон дал ему хлеб, сыр, кофе, несколько банок свиной тушенки с бобами, банку персиков, длинную связку сосисок и апельсины.
Сложив все это в ящик, он поднял на папу взгляд, словно тот был настоящим покупателем, и спросил:
– Что-нибудь еще?
– Вы и так проявили безмерную щедрость. Мне нечем с вами рассчитаться. Но помяните мое слово, когда я встану на ноги, я обязательно к вам приеду и расплачусь за все продукты. Сколько с меня? Я дам вам расписку.
– Это лишнее, – отмахнулся мистер Джонсон. – Мы и сами в свое время хлебнули лиха, так что знаем, каково это.
Папа закрыл коробку и снова пожал мистеру Джонсону руку:
