Вскоре после того как зашло солнце, мы с Лейси улеглись спать. Мы устроились рядом с очагом, возле папы и мамы. У дяди не нашлось лишних одеял, у нас имелись лишь те, что мы привезли с собой, но накрыться ими мы не могли – они все еще были слишком влажными. Дядя Харди спал в углу комнаты, отгородившись от нас занавеской. Его кровать была вделана в стену, и на ней громоздились грязные стеганые одеяла. Даже если б он и предложил их нам, думаю, я бы побрезговала ими накрываться. Впрочем, дядя Харди, естественно, оказался несклонен к столь широким жестам. На его подушке, прямо посередине, темнело грязное пятно, на которое он и опустил голову. Дядя ужасно храпел. В ту ночь мы практически не спали.
На следующий день дядя Харди велел нам с Лейси отправиться на улицу.
– Коли вы едите мою еду, ее надо отрабатывать. Ступайте, для вас есть работенка.
Я даже и не думала возражать и перечить ему. Он здесь хозяин, он вправе нам указывать. Я направилась к двери, а Лейси двинулась за мной. Но тут подал голос папа.
– Уоллис Энн! Стой! Чего ты хочешь, Харди? О какой работе речь? Девочкам и так крепко досталось.
Дядя Харди харкнул в огонь.
– Дров надо наколоть. Пусть немного поработают. Ниче, руки-ноги не отвалятся.
– Если надо наколоть дрова, я это сделаю и сам. Только у тебя и так нарубленных дров столько, что на месяц хватит.
Дядя Харди смерил папу тяжелым взглядом:
– Вечно ты нос задираешь. Считаешь себя самым умным, да?
– Я наколю дров, – сказала я. – А Лейси пусть посидит на солнышке и посмотрит, как я работаю.
– Стой, Уоллис Энн, – сказал папа.
Я застыла. Дядя Харди нагнулся, сунул руку под стул, взял кувшин и поднес ко рту. Он глотнул, издав смешок. Мама, которая как раз мыла кастрюлю, выглядела так, словно была готова запустить ее в Харди.
– Если она сама того хочет, пусть отрабатывает кров и стол.
На лице папы заиграли желваки:
– Я сам буду решать, что ей делать, а что нет.
Папа поманил меня, и мы вышли. За нами последовала Лейси, а потом и мама. Ни у кого не возникло желания остаться в доме с Харди.
– Ты славная девочка, Уоллис Энн, – сказал мне папа. – Я понимаю, ты хочешь как лучше, и благодарен тебе за это, но пойми, сегодня дядя Харди отправит тебя рубить дрова, завтра – заставит делать еще что-то, и еще что-то. Это никогда не кончится. Я его хорошо знаю, ты уж мне поверь.
– Ты на него совсем не похож, пап. Он хуже змеи подколодной.
– Он всегда был такой, – отозвался папа, кинув взгляд на дорогу.
Он направился к куче дров, а я – вслед за ним. На протяжении следующего часа мы словно вернулись в старые добрые времена: мы с папой работали, мама сидела на крыльце в кресле-качалке, а Лейси устроилась на ступеньках и перебирала пальцами, играя на каком-то воображаемом инструменте. Когда солнце находилось в самом зените, мы решили сделать перерыв и попить воды. Признаться честно, пить мне хотелось столь же сильно, как и есть. Давно я не пила такой вкусной воды. Поскольку в воде нас никто не ограничивал, я пила ее и пила, словно стараясь залить бездонную дыру в своем желудке. Вечером, после скудного ужина, когда мы устроились на полу возле очага, я чувствовала себя уставшей как собака. До меня донеслось, как мама с папой перешептываются, но была слишком измотана, чтобы вслушиваться, о чем их разговор. Так под аккомпанемент их голосов я и уснула.
День сменялся днем, похожим на него как капли воды. Как-то раз ранним утром в воскресенье, когда мы гостили у дяди уже две недели, меня разбудил папа. Он прижал палец к губам и жестом велел мне разбудить Лейси. Мама уже стояла у дверей. Мне стало ясно, что мы уезжаем, и от осознания этой простой истины я почувствовала такое ликование, что даже забыла о голоде. Папа подошел к столу дяди Харди и положил на него монету в пятьдесят центов. У меня отвисла челюсть – я искренне полагала, что мы должны оставить эти деньги себе. Дядя Харди был скаредным, гадким стариком.
Папа знаком показал маме, чтобы та аккуратно открыла дверь. Занавеска задрожала от порыва холодного ветра, но дядя Харди за ней продолжил громко храпеть.
Мы вышли на свежий морозный воздух. Пес, кличку которого я так и не спросила у дяди, вылез из-под дома и отряхнулся. Завиляв хвостом, он нас обнюхал, после чего, подойдя ко мне, ткнулся носом в ладонь, будто спрашивая: «А куда это вы все собрались?» Пока папа с мамой и Лейси втискивались в кабину, я гладила и чесала пса. Направившись к грузовику, я оглянулась. Пес повилял хвостом, после чего полез обратно под дом. Не без горечи я подумала, что наша доля тяжелее, чем его.
После того как я забралась в кабину, папа сказал:
– Очень надеюсь, что он заведется.
