Я снова затаила дыхание – наша судьба зависела от бедного старого грузовика. Он не подвел. Папа переключил передачу, и мы покатили по ухабистой дороге, которая вела вниз по склону холма. Я кинула взгляд через плечо. Дядя Харди стоял на крыльце и почесывал живот. Над трубой вился легкий, едва заметный дымок. Я подумала о том, что нам снова предстоит мерзнуть. Плевать. Неважно, какой нас ждет удел – нет ничего хуже жизни под одной крышей с Харди. Я отвернулась и села прямо, гадая, как можно быть таким человеком, как дядя. Мама сидела с легкой улыбкой на лице. Выглядела она почти что радостной.
Солнце подрумянило лучами склоны холмов, и к середине утра наш оптимизм слегка угас. У нас не было еды. Все, что мы взяли с собой из Стамперс-Крик, мы давно уже съели. Мне вспомнились запасы дяди Харди, которые он хранил у себя в погребе, и я пожалела, что мы их не забрали. Интересно, считалось бы это кражей или нет? Папа ведь оставил дяде монету в пятьдесят центов.
Рядом с дорогой раскинулось поле – судя по всему, некоторое время назад с него собрали урожай картофеля. Папа остановил грузовик у обочины.
– Посмотрим, может, что-то и осталось, – проговорил он.
Слова папы потрясли маму до глубины души.
– Уильям, ты что, серьезно? Ты хочешь, чтобы мы копались в чужом поле?
– Все равно никто не видит. Вокруг ни единой живой души. А что, если в земле остался картофан-другой? Есть-то нам что-то надо.
– Зря мы уехали из Стамперс-Крик, – сказала мама.
Папа вылез из кабины, громко хлопнув за собой дверью. Несколько мгновений я наблюдала за тем, как он роется в земле, согнувшись в три погибели – один, совсем один. На душе скребли кошки.
– Можно я ему помогу? – спросила я.
Мама пожала плечами. Когда я полезла из грузовика, за мной увязалась и Лейси. Как раз в такие моменты я жалела, что сестра не может проявить больше чуткости и здравомыслия. Сейчас маму нельзя оставлять одну. Маме тоже нужно, чтобы кто-нибудь находился рядом. Я остановила Лейси.
– Посиди лучше с мамой.
Она снова опустилась на сиденье и принялась раскачиваться из стороны в сторону. Я уже знала – это верный признак страданий, что испытывала моя сестра. Я отправилась в поле к папе. Мы копались в земле где-то с час. За это время мы не проронили ни слова и не нашли ни одной, даже самой жалкой картофелины.
Наконец, папа сдался:
– Здесь ничего нет, пошли обратно в машину.
Я выпрямила ноющую спину. У меня кружилась голова, к горлу подкатывала дурнота. А еще меня одолевала ярость из-за того, что все наши усилия оказались безрезультатны. Я поплелась вслед за папой – тягостное молчание казалось столь же осязаемым, как и мучивший нас голод.
Мы все дальше и дальше удалялись на юг. Мы были словно семена одуванчика, подхваченные ветром. Кто может сказать, куда он их занесет?
В какой-то момент мы миновали указатель, извещавший о том, что мы въезжаем на территорию округа Окони, расположенного в Южной Каролине. Край был холмистым и ничем не примечательным. То тут, то там виднелись домики. Заметив маленькую белую церковь и пару человек, которые стояли возле нее и курили, папа свернул к ней и, подъехав, остановился.
– Может, попробовать попеть? – предложил папа. – Может, эти ребята расщедрятся, раз они только что вышли из церкви.
– Уильям, Господь с тобой, – покачала головой мама. – Да у них гроша ломаного за душой нет, а если у них и были деньги, они их отдали в церкви на пожертвования сегодня утром.
Затея папы не на шутку меня встревожила.
– Мы будем просить подаяние? – спросила я.
Папа недовольно заворчал, и мы проехали мимо церкви не останавливаясь. Давно уже перевалило за полдень. Мы добрались до пересечения дорог, на котором стоял маленький город под названием Перл-Спрингс. Увидев, что у магазинчика стоит небольшая кучка людей, папа дал по тормозам.
– А ну, девчат, приготовьтесь. Вот оно! Нутром чую, что выгорит. Давайте споем этим ребятам.
– Господи, это сущее безумие, – прошептала мама.
Вот-вот должно было произойти то, чего я так опасалась. Папа припарковал грузовичок. Незнакомцы с подозрением смотрели на нас. Само собой, они были во всем чистом, и с их точки зрения мы выглядели ужасно: худощавые, с всклокоченными сальными волосами, в грязной, провонявшей дымом одежде. Мама была бледной и тощей. Лейси – тоже. Я подняла чумазые руки и ощупала свои скулы. Затем я закрыла глаза, чувствуя лишь стыд – и это несмотря на то, что мы были совершенно не виноваты в наших несчастьях. Да, не виноваты, и что дальше? Что о нас подумают эти люди? Вылезти из машины и петь перед ними? Вот уж дудки!
– Папа…
Он уже выбирался из кабины, размахивая руками, чтобы привлечь внимание.
– Эй! Эй, ребята! Мы… мы тут с моей семьей… – он обернулся и помахал рукой, чтобы мы вылезали из грузовика. – Мы с моей семьей… Мы Стамперы! Мы певцы! Таких, как мы, вы никогда не слышали.
