Уж точно постарше двадцати пяти, и, желательно, не обремененная семьей в виде малолетних спиногрызов с очаровательными глазенками и обосранными штанишками, равно как и заложенными с самого детства «правильными» жизненными принципами. И все, что требовалось ему, приходя с рейдов по мертвым и только-только начавшим приходить в себя землям, так это самые простые потребности. Чистая теплая постель, еда, порой выпить, ну и, само собой, устроенная и постоянная личная жизнь. И чтоб без последствий. Лечить заболевания, подаренные богиней любви Венерой-Афродитой, сейчас выходило не только непросто, но еще и очень даже накладно.
А эта вот, тощенькая секильда, только что поевшая за его, Морхольда, счет? Свяжись с такой, много ли хорошего ждет? Да куда там, ну его. Вроде бы вокруг не просто все плохо, вокруг царит просто-напросто адский чад кутежа с конями и птеродактилями и что? А ничто, один черт, хватает особ, желающих романтики и поклонения. Хотя, тут Морхольд и спорить не хотел, от возраста мало что зависело. Хватало таковых не только среди ровесниц девушки Дарьи, но и среди куда как более великовозрастных дур. Эт точно.
Хотя… ох уж эти глаза. Сталкер хмыкнул, понимая — стоит уже закончить рассказ про свои выводы и не разводить драматизм. А то, глядишь, от натуги еще чего с ней случиться, так гипнотизировать-то.
— Ай, ну тебя. В общем, милашка очаровашка, все проще простого. Прачечная принадлежит Сашке, являющему собой совершенно охамевшего упыря, задаваку и мачо. Что такое мачо? Эм… Ну, как тебе объяснить. Эй, земляк!
Давешний «челнок» повернулся сразу, ничем не показывая недовольства от такой наглости.
— А я тебя знаю откуда-то, не? Лицо знакомое больно.
Торговец вздрогнул, чуть побелев.
— Не, мы не знакомы.
— Точно?
— Да-да.
— Ну, извиняй, видать, ошибся.
Дарья непонимающе уставилась на него.
— Что это было?
— Демонстрация мачизма во всей его неблаговидной красе. — Морхольд вернулся к заточке тесака.
— Ты себя считаешь этим самым… мачо?
— Упаси меня Господь Бог, Аллах милосердный, Яхве и все реинкарнации Будды от такого, — Морхольд хмыкнул, — Если ты не обратила внимания, не так давно именно этот парень вел себя как самый главный петух в курятнике. Вот именно то поведение и есть мачизм.
— Ну-ну, — Дарья недоверчиво покрутила головой, — мне показалось, что наоборот.
— Да? — Морхольд поскреб подбородок. — Однако, незадача. Ну, да и ладно. Так вот, Дарьюшка, речь-то о чем. Какие нравы у Сашки в хозяйстве, всем известно. Вроде бы как и не особо оно хорошо, что если понравилась какая девка, так раз ее и кверху задницей-то… но так ведь? Так-так. Сашка-то, вот какое дело, столько пользы приносит городу, и папа его тоже, верно? И тут, о как, появляется в этом самом гнезде барства и самодурства девушка Даша, вся из себя милая и симпатичненькая. Сперва-то хоть галантно подкатывал?
— А? — Дарья непонимающе уставилась на него.
— Тьфу ты… подарки дарил?
— Да, — Даша отхлебнула из кружки. Кипяток, сдобренный шиповником, душицей и медом, пробрал сразу. На лбу появилась испарина, блестящая в свете коптилок и свечей, — один раз отрез фланельки принес. Я ее отдала Лене, у нее дома двое маленьких.
— Угу… а потом, так нежданно негаданно, в углу зажал.
— Почему неж… неожиданно? — Дарья улыбнулась. Хищно, странновато для своего, все еще по-детски мягкого лица. — Весьма даже ожиданно.
— Молодежь… — Морхольд выбил пепел прямо в плошку. А сплюнул на пол. — Все время забываю про ваши нравы современные. И?
— Я ему вальком челюсть сломала.
— Умница девочка. И ничего умнее не придумала, как прятаться здесь же, в городе?
Даша подняла на него глаза. Бирюза пропала, уступив место серой осенней хмари.
— Я боюсь выходить за стену. Мне некуда идти. Но и здесь оставаться мне нельзя. Я нашла тебя, позвала, сама не знаю — как. Мне страшно здесь.
Морхольд не успел спросить — почему?
— Вот она! — радостно заорал кто-то от самого входа в «рыгаловку». — Говофил фе, найдем. Лекфандр Лекфеич, вон сидит шалава. Ща я ее…
В Чишмы Пуля вернулся через два часа вместо обещанных трех. Уставший, промокший от мороси до самых подштанников, и злой. Прошел по широкой главной улице, где сохранились даже двухэтажные коробки, оставшиеся от бывшего поселка, вновь ставшего селом. Жизнь вокруг прямо-таки кипела, особенно по сравнению с тихим спокойствием старицы, с ее мертвенно зеленоватыми кругами на стоячей воде и ссохшимися зарослями камышей. И запахом, мертвым тленом смерти, диким и непрекращающимся ни на секунду криком погибших людей. О, да, не услышать вопли душ, не желающих уходить, он так и не смог. Да и не хотел. А сейчас, ощущая улетавшую прочь грусть, чугунно тяжелую, шел по раскисшей улице и радовался жизни вокруг.
