Людей, смертников, едущих в конце каждого состава, надежно закрепляли в колодках. Подавали, как сервированный обед. Раньше на закуску, как первое блюдо, оставляли нескольких провинившихся больше остальных, в цепях. Один конец — к борту платформы, другой — к кольцу-браслету на ноге. И топор рядом, вместе с узким кожаным ремнем и одним заряженным «макарычем». Хочешь пожить подольше, милок, изволь, вот тебе даже и условия для этого. Некоторые, судя по выстрелам, решались.
Морхольд такого подхода не одобрял. И по моральным, и по материальным причинам. Понятно, что кроме платы за относительно безопасные ночные вояжи, дело еще и в страхе. Каждый, осмеливающийся покуситься на власть администрации, знал заранее: проиграешь, поедешь в последней платформе. Почти обездвиженным, все осознающим и совершенно точно сожранным в определенной точке. Но все равно не одобрял. Тварям по барабану кого есть, живых или мертвых.
А вот те самые «макары», с трудом найденные и таскаемые им и такими же бродягами, было жаль. Да и топоры, что говорить-то. Но власти решали по-своему. Зачем? Да Бог весть.
Темные, покрытые пупырчатой кожей, блестящей даже в тусклом вечернем свете, твари запрыгивали на железную телегу. Та гудела и проминалась под тяжестью десятков тел, раскачивалась, скрипела живым человеческим голосом, заходящимся в агонии. Вторили хруст костей, натужный треск рвущейся плоти и утробное уханье жадно жрущих уродов.
Морхольд сплюнул, опустил АК. Все случилось, как и обычно, прикормленные за несколько лет упыри не преследовали состав. Ни одна скотина так и не рванула вдогонку. Несколько даже развернулись, это он заметил. Ну, и Ктулху с ними. Морхольд покосился вниз, на подопечную.
Дарья так и сидела, застыв. Разве что и зубы не щелкали, и сама молчала. Бледная, белея в темноте напряженным лицом и ярко выделяющимися глазами, чернеющими на лице. Морхольд сплюнул еще раз. Нет, то ли с ней что-то не то, то ли у него всеж таки начались возрастные изменения в зрении. Или нервы, хрен пойми разбери.
— Ну что, милашка, много ты в жизни видела? — дедок торжествующе наклонился к Дарье. — Фу ты, ну ты, не обкакалась с перепуга? К-хаааа….
Для надежности Морхольд добавил к удару в пах еще и локтем между лопаток. Дед скрутился на полу, как рыба открывал-закрывал рот, ловил воздух. Морхольд наклонился:
— Взрослые… — палец постучал дедку по лбу, — должны младшим пример подавать, как себя вести и все такое. Фу, старый, стыдно мне за тебя.
Он посмотрел на Дашу. Девушка сидела ровно, не горбясь, не белели пальцы, вцепившиеся не так давно в ткань брюк. Морхольд вполне понимал ее, вполне.
Помнить себя самого в детстве и юности порой тяжело. Когда тебе уже глубоко за тридцать с гаком, многое уходит в сторону, забывается, стирается, заслоняется только-только закончившимся. Но он помнил. Помнил до мельчайшего штриха, до мельчайшей подробности, до самой слабенькой мысли.
Как хотелось попасть на войну. Как оно казалось чем-то… Чем-то донельзя увлекательным, романтичным, даже красивым. Маленький Морхольд, что и не думал о таком имени, возился с игрушечными танками, солдатиками, воевал и приставал с распросами к взрослым. И не получал ответов.
Дед, дождавшийся его рождения, улыбался и молчал. Дед, своими ногами прошедший с Волги до Будапешта, молчал. Так, порой рассказывал про городок со смешным названием Калач-на-Дону, про то, как его дочь, мама Морхольда, смогла одновременно улыбнуться и вытереть слезы. Потому что в окне автобуса, везущих их двоих в город на берегу великой реки, проплывали поля. И где-то там, среди жесткой серой травы и желтой твердой, как камень земли, выжженных солнцем, двадцать лет назад дед вырыл свой окопчик. Да-да, так он и сказал, говорила мама, окопчик. И дед, Морхольд даже видел это сам, всматривался вдаль, ища его. Вырубленного в земле лопаткой, с постоянной землей за воротником гимнастерки. Узкого и неудобного окопчика, ставшего для деда его собственной крепостью. Только все это стало ясным и понятным потом, когда деда уже не стало.
Отцовский брат, тоже не молодой, на всю жизнь полюбивший голубую прекрасную чашу неба, отнекивался и доставал тубус из-под зарядов к снарядам РПГ-7. Но про тубус Морхольд узнал куда позже, когда на шее уже болтался овальный жетон с индивидуальным номером. Из зеленого узкого цилиндра, аккуратно свернутые, на свет появлялись торопливые карандашные эскизы. Горы, песок, люди в странных намотанных тряпках на головах, БТРы, сгоревшие танки, бездонный небосклон с одиноким орлом. Странное слово «Афган» казалось смешным. Чуть позже другое название, звучащее тоже не особо серьезно, уже пугало. А через десять лет Морхольд уже и сам увидел горы, пусть и другие, и людей, умевших держать автоматы, пусть и тоже других. И опять, как и с дедом, многое стало явью уже без восхищения.
В кино, там, в прошлом, война всегда оказывалась разной. Черно-белой, цветной, веселой и трагичной, пахнущей травой и сгоревшими танками. На деле…
