Из кармана жилета, зашелестев длинной цепочкой, на свет выбрались круглые часы. Судя по цвету и блеску — золото, чистое, какой-то там пробы. Мышка, забыв про страх, зачарованно уставилась на них. Уколова вздохнула.
— Нравятся? — Клыч щелкнул крышкой. — Вот же гадство, почти два часа. М-да… Иди-ка сюда.
— Не-не… — мыщка замотала головой, уставившись в пол, — не…
— Ну, не хочешь, как хочешь. Я не барин, сам подойду.
Пружинисто выскочил из-за стола, оказавшись рядом с ней. Свистнуло в воздухе, еще, еще. Мышка снова пискнула, схватившись за лицо. Через нос, от левого глаза к подбородку, вскрыв нижнюю губу, протянулся самый глубокий след. На глазах наливались кровью остальные. Девчонка испуганно вытаращила глаза, подавив крик. Клыч схватил ее за волосы и, как котенка в наделанную кучу, ткнул лбом в скатерть, повозил. Та лишь шумно дышала, всхлипывая. Антон придирчиво осмотрел скатерть, удовлетворившись результатом. Пнул ее в лядащий зад сапогом.
— Пшла отсюда, и чтоб все готово было, если что. Ильнар!
— Да, командир! — Одноглазый вытянулся.
— Не трогай ее пока. В лагерь возьмем, нам посудомойка нужна.
— Хорошо.
Он снова сел, улыбнувшись Уколовой.
— Не жалко ее?
Та пожала плечами.
— Нет. С чего бы?
— Действительно… — Клыч налил кипятка в кружку, добавил сладко пахнущей заварки из чуть битого чайничка, придвинул блюдце с медом. — Да ты, Евгения, угощайся. Ничего, если на «ты» перейду?
— Нет. Спасибо.
— Медок у нас недешев, но это же, сама понимаешь, трофей. Итак, Женя, моя милая собеседница, что ты делаешь так далеко от своего дома?
— Разведка. — Уколова пожала плечами. — Потихоньку пытаемся понять, что творится рядом.
— Ну да, как не подумал… — Клыч хмыкнул. — Рядом. Полтысячи километров ради данных. Что сказать, впечатляет. В одиночку?
Что было отвечать? Одна? Глупо. С кем-то? А с кем?
— М-м-м… — Клыч с видимым удовольствием отломил горбушку от круглого хлеба, окунул в мед и зажевал. — Фкуфно… Не отфефай, не надо.
Он доел хлеб, облизал пальцы и потянулся за чаем. Хитро покосился на вернувшуюся к еде Уколову, что-то маркитаня в уме. Покрутил пальцем перед ее носом, явно собираясь что-то сказать. И закашлялся. Глубоко и сильно, до багровой красноты на лице и выпученных глаз. Уколова встала, прямо к нему за спину, испытывая сильное желание воткнуть в затылок вот этот самый немаленький нож, что только что пластал масло. Но желание оказалось явно глупым, уйти у нее не вышло бы при любых раскладах.
Руки на его грудь, надавила и сильно дернула на себя. Клыч хакнул, выплюнув корку. Сел, сипло прогоняя воздух в легкие.
— Ну, ты, Евгения, даешь… Эй, Гриша, все нормально. Опоздал ты. А вам, телохранители, за то, что в сундуках лазали, наплевав на командира — и сортир чистить придется. Все, валите, глаза б мои на вас не смотрели.
Уколова уткнулась в свою тарелку, куда незаметно от нее уже шлепнули яичницу. Голод бунтовал, и сейчас стоило заняться именно им, и ничем другим. А дальше кривая выведет.
Клыч откинулся на стуле, покачивался, скрипя половицей. Уколова ела, стараясь на него не смотреть.
— Петрович и его семья работали на меня. — Клыч скрипнул половицей и сел ровно. — Не знаю, как ты умудрилась к ним попасть, но тебе повезло. Не думаю, что пришлось бы по душе жить у них здесь. Развлечений тут мало, думаю, что тебе не особо понравилось бы.
— Они и впрямь торговали человечиной?
— Несомненно. Народа в округе немало, в отличие от хотя бы какой-то хорошей еды. Не стоит думать, Женя, что все поголовно любят кушать человечинку, нет. Но отдельные экземпляры попадаются. Тем более что если завялить кусочками, то многие сразу и не отличат. Караванщики охотно покупают. Покупали. Погорел бизнес.
Клыч хохотнул. На дворе продолжало потрескивать и дымить. Женя порадовалась, что омшаник стоял далеко и огонь никак не смог бы перекинуться на дом.
— Как там у вас в Уфе?
— Также как и везде, выживаем, деремся, хороним, порой рожаем. То мор какой-нибудь, то мутанты новые гоном идут, то люди хотят неожиданно награбить награбленное.
— О как. И как поступаете с последними?
— Ну… — Женя глотнула остывшего настоя. — Раньше вешали. Публично. Сейчас в основном — работы. Чтобы трудом исправляли ошибки, перед лицом партии и народа республики доказывая свою сознательность.
— У вас там коммунизм, что ли? — Клыч удивленно покачал головой. — Ишь как.
— А, у вас?
— Тут каждой твари по паре. — Клыч хмыкнул, нехорошо дернув щекой. — И коммуняки были, и кого только не было. Еще пять лет назад я сам, Женечка, можете ли себе представить, носился по округе на бронетачанках и да под черным знаменем. Анархия — мать порядка, хаос порядка отец, вперед черти, рая нет, я батька Сатана.
Уколова нахмурилась, глядя на его совершенно серьезное лицо, хмыкнула и засмеялась. Более дурной глупости ей слышать не приходилось. Клыч кривил губы и улыбался вместе с ней. Она хохотала, ощущая дикое напряжение, становящееся все сильнее, но не могла остановиться.
— Да, понимаю, смешно. — Клыч подмигнул ей. — Многие смеялись, было дело поначалу.
— Потом перестали?
