Весь вечер Тэтэ, пробираемый нервным ознобом, взывающий к Богу, в которого не верил, вздрагивал от звука телефонного звонка, как от воя сирены, всякий раз полагая, что это Тася звонит его родителям с рассказом о кощунственном проступке сына. Тася так и не позвонила, однако легче от этого не стало. К утру вчерашний росток тревоги вымахал до высоты векового кедра. Хотелось забиться в дупло этого кедра и сидеть там в тепле и безопасности, не высовывая наружу и носа. И так до самых летних каникул. Но, к несчастью, до лета еще три с половиной месяца, а сейчас нужно идти в школу. Эх, если бы что-нибудь с ней случилось, что-нибудь такое глобально-катастрофическое, что разрушило бы до основанья эту школу с ее иродовым миропорядком, заслонило бы собой вчерашнее ЧП и заставило бы Тасю забыть о нем навсегда!.. Как в том детском анекдоте про Вовочку: "Папа, я баловался с реактивами на уроке химии, и теперь тебя в школу вызывают". — "Не пойду". — "Правильно, что там делать на этих развалинах!"… К сожалению, такое бывает лишь в анекдоте и лишь с Вовочкой, которому все — трын-трава, а в реальной жизни школа — вот она, стоит себе целехонькая и незыблемая, равнодушная к страхам и терзаниям Толика. Вон и черную ленточку еще не успели с флагштока снять. Толику показалось, что это траур лично по нему. Надо было ему вчера шататься по улицам до ночи и посинения и, вдобавок, сняв куртку и шапку, поваляться в снегу, и лопать, лопать снег пригоршнями, глотать хрустящую стылую кашу и купленный в гастрономе пломбир за 19 копеек. Глядишь, сегодня он заболел бы, и не надо было бы переться в школу. А если бы повезло, то он получил бы осложнение и заболел бы чем-нибудь и вовсе тяжелым, ну, не совсем тяжелым, но достаточно тяжелым, чтобы вызвать панику у взрослых — воспалением легких, например. А что?.. С его предрасположенностью к простудным заболеваниям такое вполне могло произойти. И это было бы настоящим спасением. Тогда учителя с родителями не просто помиловали бы его, больного и измученного, угасающего на влажных от пота простынях, но и с ахами-охами, слезами на перекошенных отчаянием лицах бегали бы вокруг его предсмертного одра, ловя каждый хриплый вздох и блуждающий взгляд Толика, ломая руки, моля его не оставлять их одних на этом свете и, конечно, не вспоминая о его "дачных" и прочих прегрешениях, которые в эти трагические минуты выглядели бы такими пустяковыми и ребяческими. А когда он поправился бы — а он бы, конечно, обязательно поправился, примерно через месяц — ему, ослабевшему, но выжившему, тем более не стали бы все это припоминать, безмерно благодарные за то, что он выжил, и счастливые одним лишь этим обстоятельством. И вся эта история с видео сама по себе рассосалась бы, ушла в небытие, упорхнула, как сон с голыми женщинами, которых вспугнула утренняя трель будильника… Толик цокнул языком: хороший план! То есть, сам по себе, конечно, дебильный, но не в этой ситуации. В этой ситуации идеальный план. И ведь насколько эффективный: преступник в одно мгновение становится жертвой, и аж рыдать хочется от жалости к себе… Как же он вчера до этого не додумался? А теперь уже поздно.
Не помня как, он отбубнил на политинформации выдержки из прочитанных им по диагонали материалов "Правды" о церемонии прощания с генсеком. Тася, с которой, как и со школьным зданием, не случилось ничего худого, которую, к сожалению, не прибил кирпич и не поглотила разверстая пасть канализационного люка, в классе почему-то не смотрела на Толика. Вообще не смотрела. Такое чувство, что специально не смотрела, прямо-таки избегала касаться его взглядом. Так мать, наказывая Толика иногда за какую-либо провинность, для пущей назидательности на некоторое время переставала с ним разговаривать и даже смотреть в его сторону. Словно его не существовало в природе. И это было намного хуже и невыносимей, чем самое строгое из наказаний. Тася, видимо, пошла этим же проторенным путем. Да он бы и не возражал, если бы она вообще никогда больше на него не взглянула!.. Он был бы только рад. Она ему — не мать, не жена, не Катарина Витт и не Сильвия Кристель, и класть он на нее хотел с прибором и салфетками. Однако с учетом вчерашних событий в этом демонстративном нежелании учителя замечать ученика было что-то совсем жуткое, как в раскладывании пред лицом еретика пыточных инструментов или вязанок хвороста. Или как тогда на литературе, когда Тамара поймала его с прищепкой, но и бровью своей выщипанной не повела, отложив расплату на потом. Уж лучше бы они сразу начинали орать и волокли его к директрисе: все было бы легче и привычней. Так нет же, держат мхатовскую паузу, Салтычихи… А вот Шерстицына то и дело таращится на Толика — злорадно и многозначительно, прямо ест его глазами, точно это не она, а он порос шерстью. У, мокрота…
