Через месяц ребята пришли без Кости (который к тому моменту уже скрылся из виду за Уральскими горами), но с букетом озябших тюльпанов и полной авоськой рыжих апельсинных мячиков, чья бугорчатая шкура была украшена черными ромбиками этикеток Maroc. Из-под апельсинных завалов выглядывала укутанная в целлофан литровая банка с говяжьим бульоном. Бульон передала Венькина мама, утверждавшая, что он помогает сломанным костям быстрее срастаться. За регистрационной стойкой в приемном покое сидела другая медсестра — пожилая и с виду простоватая. Она подтвердила, что Нику, действительно, уже перевели из реанимации в общую палату, однако пропустить к ней бывших одноклассников отказалась: "Врачи не разрешают пока навещать ее. Только родителям можно. Трудно ей еще разговаривать. Ей спать надо больше, так что, попозже приходите. А гостинцы, если хотите, я ей передам". — "Но когда же мы сможем увидеть ее?". — "Недельки через две-три приходите". "Скажите, женщина, — церемонно обратился Дыба к медсестре, — но мы можем на вас положиться? Вы точно передадите Нике эти цветы и пищу? Не забудете? Ничего не перепутаете? Не отнесете апельсинчики внучатам вместо Ники?". "Соплив ты еще мне такое говорить! — обиделась пожилая. — Шпингалет!.. Дуй отсюда, пока я завотделением не позвала!".
