Вырвавшийся из форточки победный вопль заставил вскинуть голову сидящего во дворе Тэтэ. Почему "ура"? Чему они радуются? Что у них там творится? Во дворе стало совсем зябко, но он все сидел и сидел за зловонной детской избушкой. Зачем он сидел, чего ждал — Толик и сам не знал. Может быть, ждал, когда все школьники разойдутся по домам, и тогда он поднимется к Косте и скажет… Ну, хоть что-нибудь скажет. Хотя бы "До свидания". Но время шло, а никто из Костиных гостей и не собирался расходиться. А вот самому Толику пора уже было чапать восвояси. После всех школьных ЧП и внутрисемейных потрясений родители в ультимативной форме запретили ему поздно возвращаться домой. Сегодня он отпущенное ему время уже просрочил. Опять, значит, будут крики и ругань… Толик вздохнул, встал, постучал ботинками друг от друга, реанимируя онемевшие от мороза и долгого сидения ноги, посмотрел в последний раз на желтый прямоугольник Костиного окна и поплелся прочь из двора.
В квартире у Княжича в это время зазвонил телефон. "Да, — Костя прижал трубку к уху. — Здравствуйте, Аглая Георгиевна! Да, уже почти собрался. Что?!. Когда?.. Она жива?.. Сильно?.. Где она сейчас?..". Кто-то из ребят, услышав слова учителя и сообразив, что произошло что-то скверное, шикнул на галдящих приятелей. В комнате все стихло. Школьники разом повернулись к Косте и уставились на него с напряженным ожиданием. Костя, с лица которого стерли, будто тряпкой — со школьной доски, все оживление, стоял в коридоре, уронив руку с трубкой вдоль тела. Трубка пищала коротко и часто. Как будто бился чей-то пульс. "Ника попала под машину", — озадаченно сказал Костя.
Девятиклассники вместе с Костей примчались в больницу тем же вечером. Примчались они и на следующий день после уроков — снова с Костей, который сдал билеты и отложил свой отъезд в Читу. Но их не пустили — ни в первый, ни во второй раз. На Толика несчастье с Никой произвело такое же ошеломляюще-отупляющее воздействие, как в свое время — смерть деда. Узнав о происшествии на улице Красных Партизан, Толик совсем упал духом, окончательно утвердившись во мнении, что именно он и является причиной всех несчастий Ники с того самого момента, как предал ее в кабинете директрисы. Обычно напористый и словоохотливый в общении со взрослыми на сей раз он подавленно молчал, исподлобья глядя в спину географа, пока Дыба в вестибюле приемного покоя уговаривал очкастую медсестру пустить их к Нике. "Вы поймите, — убеждал Макс, — это же наша одноклассница, мы — ее друзья, это — наш учитель!.. Мы практически родные люди для нее, а вы нас не пускаете!". "Так мы и родителей не пускаем, — ответила очкастая, записывая что-то в журнале. — В реанимацию никого не пускаем. И его вон не пускаем". Она кивнула в сторону сидящего в дальнем углу вестибюля пузатого дядьки в засаленном коричневом костюме и клетчатой рубахе. Все в облике этого дядьки вызывало ощущение чего-то тяжелого. И расплывшаяся в талии колбовидная фигура. И большая лысая голова с перелеском всклокоченных волос ниже затылка — точно фальшивую бороду приклеили не на подбородок, а с обратной стороны головы. И мосластые кулаки с набрякшими венами. И взгляд — опустошенный и тягостный. "А кто это?", — не понял Дыба. "Тот мужчина, который сбил вашу девочку, — пояснила медсестра. — Вчера пришел чуть ли не ночью уже. И сидел до утра. Сегодня вот опять пришел — часа за три перед вами. Как увидит врачей, сразу спрашивает: "Как она?". А потом опять сидит. Ничего не говорит — только сидит и все. Убивается, наверное. Хотя чего ему убиваться? Я слышала, милиция выяснила, что не виноват он: она сама на дорогу выскочила. В неположенном месте". "Сами по себе дети даже в роддоме не выскакивают, — жестко сказал Дыба, с отвращением глянув на очкастую. — Даже там есть те, кто этому способствует". (Толик невольно вжал голову в плечи). "Ты-то откуда про роддом знаешь?", — саркастически вопросила Макса медсестра. — "Мама рассказывала". "Подожди, Максим, — вмешался Княжич. — Скажите, пожалуйста, а мы можем узнать, как она себя чувствует? Можем поговорить с врачами?". — "Я и сама вам скажу. Как она может себя чувствовать? Жива осталась — и слава Богу. Худшее теперь позади. А наши врачи ее на ноги поставят. У нас хорошие врачи". — "А когда мы сможем навестить ее?". — "Через месяц. Как минимум. А то и позже. Когда ее из реанимации в общую палату переведут. Тогда, кстати, и продукты ей передать сможете. А сейчас ничего нельзя. Так что, забирайте обратно".
