Дочь пыталась известить брата о смерти матери, но связаться с ним ей так и не удалось: он тогда, вновь поменяв адрес и работу, трудился в круглосуточном кинотеатре в одном из городов в Айове, где выполнял типичную для того периода своих американских мытарств работу — собирал. На сей раз собирал пустые стаканы из-под попкорна и прочий оставленный зрителями после сеансов мусор.
Запоздалая весть о кончине матери ошеломила Толика. Сердце его кольнуло что-то, похожее на столь же запоздалое раскаяние. Однако времени и возможности прислушиваться к своему сердцу и предаваться неожиданно свалившемуся горю у Толика не было. Да и в переносе даты свадьбы с Линдой сейчас, спустя год с лишним после смерти матери, тоже уже не было никакой нужды. Толику предстояло вступить в новый, очень важный и хлопотный этап своей жизни в США. И дело было не только в процедуре легализации, как называл это Толик (благо, у Линды и впрямь оказались хорошие связи), а впоследствии — в необходимости освоиться на новом месте работы — не менее выматывающей, но уже по-настоящему сложной и ответственной в сравнении с его прежним нелегальным батрачеством работы. Самое главное, что Толику предстояло вступить в супружескую жизнь. А у него не было не только никакого опыта совместного проживания с женщиной под одной крышей, но и вообще опыта длительных отношений с женщинами: лишь мимолетные романчики в бытность студентом журфака МГУ и вереница случек в Америке, которые и романчиками-то назвать нельзя — случки они и есть случки. А тут сразу — брак с женщиной, значительно превосходящей его в возрасте, с женщиной, у которой есть свои устоявшиеся, весьма своеобразные привычки и представления о супружестве.
Помимо работы непреложными в своей обязательности и регулярности Линда почитала три вещи — регулярное посещение протестантской церкви и спортзала, а также регулярные, не реже, чем раз в две ночи, совокупления с молодым русским мужем в спальне их аккуратного двухэтажного домика в пригороде Миннеаполиса. При этом, совокуплялась Линда так, словно выполняла упражнения на тренажерах в спортзале: чередовала подходы к "снаряду" с непродолжительными передышками, двигалась механически ритмично и так же старалась дышать, проворно меняла позы, отдавая мужу четкие директивы, и, напрягая все мышцы своего тренированного тела, по-обезьяньи вытягивая вперед губы, совершала, наконец, финальное, вздымающее таз движение, сопровождая этот последний судорожный толчок, в который вкладывала все оставшиеся у нее силы, торжествующим взвизгиванием "Yes, I got it!"10 прежде, чем, изогнувшись, забиться обезумевшей рыбой в сетях оргазма… Восстановив дыхание и способность воспринимать окружающую действительность, одобрительно гладила мужа по щеке и снова, как и перед совокуплением, шла в душ, куда потом отправляла и без того взмыленного Толика, невзирая на его робкие возражения. В душ, в душ, Нэтти. И, пожалуйста, никаких сигарет и, тем более, еды ночью. В душ, глоток минеральной воды и — спать. Нам рано вставать, Нэтти, завтра много работы.
В церкви Линда пела гимны так, словно предавалась любви — страстно и шумно, глаза влажные, грудь не то, чтобы колышется (мышцы не могут колыхаться), но какие-то колебательные движения все же совершает. А в спортзале занималась так, будто молилась — стиснув рукоятки тренажера, что-то шептала себе под нос с полузакрытыми глазами. Толик, для которого после свадьбы посещение спортзала с женой стало такой же нормой, как и посещение церкви, как-то разобрал, ЧТО именно она шепчет в пылу противостояния с тренажером: "Давай, детка, давай, у тебя получится!..".
Сбитый на первых порах с толку этой манерой Линды делать все не так, как надо, Толик по мере вживания в образ женатого полуамериканца с гринкартой постепенно свыкся с причудами супруги и волю своему иногда накатывающему раздражению не давал. Да и как он мог давать ему волю? Пока Толик полностью зависит от своей жены. Один необдуманный шаг — и он лишится всего: и гринкарты, и работы в газете, и Америки. Ведь это Линда упросила Фрэнка Уайлдмена дать Толику место репортера в ее отделе. Фрэнк сначала подумал, что Линда неудачно шутит: какой-то русский эмигрант без американского гражданства — и репортер в его газете?! Однако после долгих уговоров сдался: Фрэнк ценил Линду и как исполнительного сотрудника, и как женщину — когда-то она была его любовницей. Зарплату, правда, Толику определили не очень большую. Ну, ничего, это лишь старт, дальше все пойдет по нарастающей, Толик в этом уверен.
