Увидев комнату сестры и мужа, бОльшую из двух комнат их квартиры (меньшая была отдана Андрюшке), Толик вздрогнул, хотя прежде, до отъезда в США, бывал здесь неоднократно. Но сейчас ему на миг показалось, что он очутился в своей детской комнате в подмосковной квартире. Аналогию рождала не мебель, а фотографии деда на полке — те самые фотографии: война, Ялта, крестьянская семья, белохалатный сонм коллег деда по больнице… А между этими фото, прислонившись спиной к дырявому частоколу выточенных литературных дел токарем книжиц, стоит большой черно-белый портрет матери Толика. Раньше Толик почему-то никогда не видел этого портрета, на котором мама была такой молодой, свежей и обольстительной. Снимок был сделан на каком-то научном семинаре в Москве, объяснила сестра. Мама в светлом платье с короткими рукавами сидит в одном из рядов амфитеатра. Круглые капельки бус двумя сливающимися воедино ручейками стекают по ее груди. Мама смотрит прямо в объектив и улыбается чуть застенчиво, но открыто. Пальцы сжимают шариковую ручку, на столе — блокнот. Слева границы кадра вероломно нарушила оконечность чьего-то локтя. Сверху, за маминой головой, видны брюки кого-то сидящего в следующем ряду. Но все это не создает помех восприятию милого женского образа, не отвлекает, не мешает любоваться им. Кто же это, интересно, ее сфотографировал? Отец? Вряд ли. Он с ней на семинары не ездил. Видно, кто-то из участников семинара. Кто бы ни был фотограф, он — молодчина, истинный гений фотосъемки. Поймал и запечатлел самое главное и прекрасное лицо в этом многоликом амфитеатре. Фотография и еще нечто, пропитавшее воздух, а заодно — все, что было в квартире, — ковры, шкафы, диваны, шторы, шипастые перья алоэ, любимого маминого растения, на подоконнике — создавали ощущение невидимого присутствия мамы в квартире, как некогда в детстве Толик чувствовал присутствие в комнате умершего деда. Компанию маме пыталась составить победоносная писательница. Взлохмаченные от частого употребления произведения литературно-токарного искусства валялись в сестриной квартире повсюду — на кухне, в туалете, на прикроватной тумбочке в тесном супружеском алькове. Как упаковки тампонов и бумажных салфеток в доме Линды. В большой комнате на одном из замызганных томиков квадратной жабой сидел телефон. Сестра обожала это сработанное по Микеланджелову принципу ("Ничего лишнего") бабское чтиво, настолько точное и настолько бабское, что отпечатанные в типографии книги эти, должно быть, благоухали не типографской краской, а фаршем, лаком для ногтей, детскими пеленками и самыми интимными женскими запахами.
…Вечером Кирилл написал на имя шурина доверенность на управление автомобилем, и следующим утром Толик с сестрой, взявшей отгул в институте, поехали на кладбище. Дождь прекратился, но хлябь под ногами и непостижимая геометрия русского кладбища заставили их с сестрой помучиться, прежде чем они добрались до маминой могилы. Казалось бы, все просто и понятно, как лист ученической тетради в клеточку: погост расчерчен рядами и аллеями. На деле же вся эта параллельно-перпендикулярная простота оборачивается хаотичным нагромождением могил, жмущихся друг к другу, как опята, и приходится самому ужиматься, протискиваться между оградами, шагать по каким-то бордюрам, наступать на чужие могилы, спасая голову от нависающих ветвей… "Все, пришли, слава Богу", — сказала сестра и открыла калиточку в ограде. Грязно-белая, с потеками, мраморная плита, мама на фото — постарше, чем на том домашнем снимке, хотя не намного. Лицо ясное и мудрое. Фамилия, имя, отчество, годы жизни. Рядом с плитой — скамеечка, стол. Сырая сама по себе и от стаявшего снега земля. "Здравствуй, мама", — еле слышно сказал Толик. С минуту они, молча, стояли перед памятником, затем Толик положил к подножию плиты четыре розы. Две от себя, две — от сестры. "Подожди, я их в банку поставлю, — сказала сестра. — Сейчас за водой схожу". Толик сел на влажную скамейку. По дороге в Москву из Америки и по дороге на кладбище он часто представлял себе эту встречу с матерью. Встречу после ее смерти. Представлял себе, что будет чувствовать в эту минуту, насколько тяжело и горько ему будет. И вот она наступила эта минута, и он чувствовал в душе лишь печальную пустоту. Пустота была бескрайней, как вид в иллюминаторе самолета: облака и пустота. Только без солнца.
