На кухне жена географа звякала блюдцами. "Толя, чайник разогревается, вот чашка, вот заварка свежая, конфеты, печенье, — она поставила на стол корзинку с курабье. — Сам нальешь, хорошо?". — "Хорошо. Не волнуйтесь, Антонина Михайловна, я в состоянии себя обслужить". — "Ну, вот и славно". Антонина вышла из кухни. Толик опустился на стул. Сцена в комнате, нечаянным свидетелем которой он только что стал, несомненно, была как-то связана с религией. От этого Толик чувствовал себя неловко и мерзко, будто увидел хорошего знакомого, блюющего или справляющего нужду в подворотне. Нет, это слишком слабое сравнение: то, что Толик увидел в комнате, было много хуже — как будто случайно застал человека, которого раньше искренне уважал и был о нем неизменно высокого мнения, за чем-то совсем уж отвратительным вроде истязания собаки или ребенка. К религии Тэтэ всегда относился брезгливо. Здесь постаралось не только правильное советское воспитание, но и неугомонная память Толика, вновь с лакейской расторопностью и услужливостью подсовывающая ему очередные фрагменты детских воспоминаний. Толика окрестили в младенчестве, втайне от отца, который уже тогда состоял в партии, предпочитая Богу святую коммунистическую троицу — Маркса, Энгельса, Ленина. Когда же Толик немного подрос, набожная бабушка, у которой он тогда жил почти круглогодично, начала брать его с собой в церковь. И довольно скоро маленький Толик проникся к ней стойкой неприязнью — к церкви, а не к бабушке. Неприязнь вызывала у него сама церковная атмосфера — непонятная, а потому особенно пугающая и отталкивающая. Он хорошо помнил полумрак, высокие и гулкие, как на вокзале, своды храма, удушливый запах ладана. Помнил, как во время причастия бабушка брала его на руки, и батюшка всовывал ему в рот серебряную ложку — точь-в-точь, как врач в больнице, осматривая больное горло мальчика, всовывал ему в рот свои металлические инструменты. Помнил тошнотворно терпкий вкус кагора и скользкие комья кутьи. Помнил гроб в углу у образов и жутковатую перебранку двух женщин в траурных кружевах — молодой и пожилой, с раздутыми варикозом ногами. Женщины что-то с ненавистью кричали друг другу, невзирая на присутствие покойника и живых пока еще людей, пытающихся их урезонить… Толик чуть слышно скулил и дергал бабушку за подол. Ему хотелось поскорее уйти отсюда и отправиться в волшебный магазинчик напротив, куда они с бабушкой заходили после службы. В магазинчике с потолка свисали липкие сталактиты, декорированные трупиками дохлых мух, на полках резвились пустоголовые шоколадные зайцы в ярмарочных кафтанах из фольги, а в полумертвом свете витрины мерцал скалистый обломок халвы. Толик получал в награду за терпение шоколадную "медаль" с бородатой дедморозовой мордой на аверсе, завернутую в негнущуюся шершавую бумагу халву и, успокоенный, шагал домой, надеясь, что бабушка никогда больше не поведет его в церковь. Но та продолжала водить.
К счастью, родители и дед Толика были нормальными советскими индивидами, чуждыми всей этой церковной пакости, навсегда оставшейся в его туманном детстве. Калужскую бабушку октябренок, пионер, комсомолец Толик, конечно, не стал любить меньше за те давние религиозные причуды, объясняя их бабушкиным возрастом и старорежимным воспитанием. Но Костя!.. Костя Княжич — с иконой, бубнящий под нос псалмы в окружении этих нелепых затхлых бабок!.. Ну, чисто поп, разве что без рясы. Непостижимо! Толик, естественно, никому ничего не скажет, но как, спрашивается, он теперь в школе будет смотреть Косте в глаза, отвечать домашнее задание, ходить вместе с ним в походы? То есть, нет — наоборот! Как Костя будет смотреть в глаза ему — Толику? Да, некрасиво все получилось…
Из раздумий его вывел чайник, который давно уж неистовствовал на плите, сигнализируя мальчику струйкой гневливого пара. Чаевничать в одиночестве Толику пришлось целый час, а то и больше. Чувствуя себя Венькой, пробравшимся в закрома кондитерской фабрики, Тэтэ был близок к тому, чтобы прикончить корзинку с печеньем, недальновидно оставленную ему Антониной, когда комнатная дверь, наконец, распахнулась и в коридор курлыкающей стаей выплыли женщины в платках. Потом они долго одевались и долго прощались с хозяевами, близняшками, Толиком, беспрестанно улыбаясь и по двадцать пять раз повторяя какие-то благодарствия и поздравления с праздником.
