А вот это Лике не понравилось. Сейчас скажет, что у них во Франции любая девушка знает, что такое глясе, а в Беларуси все еще кофе с мороженым пьют. Ну и пьют. Зато они без вакцины ковид победили. Лика хотела предъявить Матису неопровержимые доказательства прогресса в белорусском исполнении, но он ее остановил.
– Можно я начну издалека? Потерпишь?
Лика кивнула. Что-то особенное было в глазах Матиса. Исповедальное.
– Ты знаешь, что моя семья переехала в Париж из Литвы, – начал Матис. – Мы там жили в небольшом городке, на окраине которого паслись коровы. Но никто из вас ни разу не спросил меня, почему так вышло. Из-за чего, точнее, из-за кого мы переехали?
– Из-за коров? – догадалась Лика. Наверное, не очень приятно, когда ветер доносит запах навоза. – По-любому в Париже лучше пахнет.
– Оригинальная версия, – усмехнулся Матис. – Особенно если учесть, что отец был солидным фермером и эти самые коровы кормили нас.
Матис помолчал. Лика тоже, потому что другую версию, что у мамы появился любовник и папа решил увезти их прочь, она решила не оглашать.
– Мои родители переехали из-за меня, – грустно сказал Матис.
Лика ахнула, но беззвучно.
– Ты гей?
– Нет, хуже. Я… Как это объяснить? Понимаешь, в истории работает закон маятника. Памятники ставят, потом их сносят. Варвары разрушили Рим, и так было не единожды. В разрушении есть привкус решимости отринуть прошлое, создать новый мир. Это чувство пьянит… – Матис сцепил руки в замок, костяшки побелели.
– Как-то ты совсем издалека зашел. – Лика погладила его руки. – От Рима мы долго идти будем, еще и заблудимся.
– Да, ты права. Давай не будем открывать законы истории. Все проще и безобразнее. В Литве очень сильно желание стать единым народом. А чувству «мы» всегда предшествует чувство «они». Должны быть враги и должны быть герои, которые боролись за свободу народа. Об этом много книг написано, куча исследований. Только никому это знание не помогает.
Матис ушел в себя, и Лике опять пришлось гладить его по руке. Он дернулся, убрал руки под стол и продолжил.
– Так вышло, что местные историки раскопали в архивах, что мой прадед был значительной фигурой среди «Лесных братьев». Его расстреляли в сорок девятом. Ты знаешь, кто такие «Лесные братья»?
Он привык, что Лика многого не знает. Но это был не тот случай.
– Да. – Голос Лики дрогнул. – Они мою прабабушку убили. Бабушка в детском доме выросла. – Она тоже убрала руки под стол.
В полной тишине они посмотрели друг другу в глаза. Каждый подумал об одном и том же.
Минуты шли, прогрызая в их дружбе глубокие рвы, которые еще чуть-чуть и не перепрыгнуть.
– Это не все, – с каким-то отчаянием сказал Матис. – Слава прадеда задела меня. Появились люди, которые говорили, что я должен быть достоин его памяти, что во мне течет его кровь, а кровь – не вода. Начались какие-то сборища, мы постоянно что-то обсуждали… А я был просто пацан, и мне нравилось чувство локтя, товарищи рядом, разговоры про историю, кто-то что-то находил в архивах… Вообще нравилось быть с теми, кто четко знал – вот враг, он во всем виноват. Короче, однажды я пришел домой, и мама заметила на куртке краску. А на следующий день в новостях передали, что кто-то облил краской памятник советским солдатам.
Матис увидел, как Лика сжалась, словно ее ударили.
– Ты? – одними губами, беззвучно спросила она.
Он кивнул.
Помолчали.
– Ночью я слышал, как родители говорили на кухне. Всю ночь говорили. А утром отец не пустил меня в школу, сказал, чтобы я собирал вещи. Что мы уезжаем. Так мы оказались во Франции, потому что там жили мамины родственники.
Лика сидела с пустыми глазами. Она как будто провалилась в прошлое, где в белорусском селе маленькая девочка выползает из-под трупа матери и ползет, поскальзываясь на крови. Такая маленькая, что трудно узнать в ней бабушку, которая печет булочки с корицей в сладкой помадке.
Матис продолжал:
– Родители что-то говорили про Лувр и про Сорбонну, но я понимал, что это вранье. Они искали место, где спрячут меня от тех, кто дает краску и показывает врага. Они хотели сберечь во мне человека. Не знаю, удалось ли… Точнее, до недавнего времени я не знал. Но тут ты, Гоша, Вуки. Тот же Эдик. Хоть тресни, я не вижу в вас врагов.
– Гоша знает? – почему-то спросила Лика.
– Нет, – с паузой ответил Матис, – не было повода об этом поговорить.
Он вздохнул и продолжил:
– Хотя, конечно, это все отговорки. Просто у меня давно, а точнее, никогда, не было такого друга, как Гоша. Он настоящий, понимаешь? Да, я трус, мне страшно рисковать нашими отношениями. Я боюсь… – Матис запнулся, – что он отгородится от меня. Он из России, а для русских памятники советским воинам – это не история, это… их самосознание, что ли. К тому же Гоша программист, а там все держится на двоичных кодах. У него… как бы это помягче сказать… двоичная картина мира: черное и белое, правильное и неправильное. Боюсь, я попаду в неправильное, чему нет оправдания.
– Но он же твой друг? Неужели это ничего не значит?
