Но тут на глаза великому князю попался Воронцов, председатель столичного съезда мировых судей. Граф, собственно, не был в числе приглашенных, а явился по какому-то неотложному делу, умоляя выделить ему десять минут. Сейчас Евгений Николаевич сидел у стены, тоскливо морщась, и единственный из всех, кажется, совсем не слушал откровений Юма.
«Бедный Эжен так постарел, – подумал Константин Николаевич, – а ведь он моложе меня, ему едва за пятьдесят. Волосы седые, лицо в морщинах, и этот вечно страдающий вид».
Оратор теперь должен был перейти к следующей части спектакля – рассказать, как при помощи науки он развивал свой «второй слух», позволяющий внимать беззвучным голосам Оттуда. Это занимало примерно четверть часа. Пока публика поражается и всхлипывает, можно было поговорить с Эженом.
Тихо поднявшись, великий князь встал и попятился в тень, чтобы пройти вдоль стены к Воронцову.
Евгений Николаевич, томившийся нетерпением, заметил это движение и повернул голову.
«Как же Коко опустился, разжирел, обабился, – грустно подумал он, глядя на рыхлое лицо хозяина дома. На миг в памяти мелькнул тот, прежний Константин – полный энергии и молодой силы, весь устремленный в полет, в будущее. – Господи, что же со всеми нами стало…»
Эжен не любил бывать здесь, в особняке на Английском проспекте. Недавно перестроенный и оборудованный всеми новшествами техники: электрическим освещением, горячею водой, ватерклозетами – этот дом теперь сделался для великого князя постоянным жилищем. Он почти все время находился здесь, рядом со своей невенчанной супругой Кузнецовой и тремя детьми. Огромный, неуютный Мраморный дворец пустовал. С оставленной женой его высочество встречался только на обязательных придворных церемониях.
В Петербурге все к этому привыкли. В конце концов государь поселил фаворитку прямо в Зимнем дворце, да и третий брат, Николай Николаевич, тоже жил по-семейному с бывшей танцовщицей, а свою немку-жену сплавил за границу.
Кризис монархии происходит, когда мелкое, частное, себялюбивое берет верх над служением и долгом, размышлял Воронцов, идя навстречу великому князю. Большой человек должен жить большим миром, а не эскапироваться в мир маленький, стремясь к личному счастью. Плата за такое дезертирство – превращение орла в курицу.
Здесь Евгений Николаевич себя одернул. Коко по крайней мере счастлив в своем маленьком мире, а ты? В большом мире ни черта не добился, год за годом колотишься как рыба об лед, а лед становится только толще. Стоило ли ради этого переезжать из деревни? Там было хоть и не огромное, но ясное и осмысленное дело. Теперь та жизнь представлялась потерянным раем…
Ну а про свой маленький мир Эжен сейчас думать себе не позволил, чтоб не расклеиться перед важной беседой.
Константин Николаевич приложил палец к губам, кивнул в сторону двери.
Вышли в коридор.
– Что за срочное дело, дорогой Эжен? И скажите, как ваша семья?
Последний вопрос был задан участливо. Воронцов поблагодарил кивком, но ответил только на первый:
– Мне сказали, что завтра государь дает обед в честь приезда принца Гессенского и что вы будете в Зимнем.
– Увы. Семейный реюньон обещает мало приятного. Все будут как на иголках, особенно Саша. Объясняться с братом отставленной жены, да еще в таких печальных обстоятельствах… Саша с его душевной деликатностью подобных ситуаций не выносит. Тут и чувство вины, и раздражение, и неловкость перед нами – всё намешано.
Обсуждать душевную деликатность государя и его семейные проблемы в намерения Евгения Николаевича не входило. Дождавшись первой же короткой паузы, он сказал:
– Я по делу студента Никонова, которого послезавтра должны казнить. Он отказался подать прошение о помиловании, но государь все же может проявить великодушие и заменить приговор.
– Помилуйте, но этот Никонов при аресте оказал вооруженное сопротивление полиции.
– Однако никого не убил и не ранил. Выстрелил всего один раз и промазал. У него сильнейшая близорукость.
– Все равно. Государь на Государственном Совете сказал: «Всякий, кто осмелится хотя бы замахнуться на защитника закона, повинен смерти». А граф Толстой прибавил: «Собака, зарычавшая на хозяина, должна получить удар плеткой, чтоб остальная свора притихла». Я сразу понял, что министр заранее обработал Сашу.
– Общество – не свора собак, – стал объяснять Воронцов. – Кто-то, конечно, испугается. Даже многие. Но на десять «поджавших хвост» найдется один, а то и двое непугливых. И они радикализируются. Неужто вы не понимаете, что́ у нас происходит? Государство постоянно помогает революционерам привлекать в свои ряды самых смелых, самых неравнодушных из числа молодежи! Оно обезвреживает тех, кто и так не представляет опасности, и ожесточает самую гремучую часть общества – студентов. Вместо одного повешенного вы получите сто новых врагов. И маловероятно, что все они окажутся близорукими.
Он задохнулся. Потому что трудно, мучительно все время повторять одно и то же, когда не слышат, не понимают самых очевидных вещей!
Взял себя в руки, заговорил спокойнее:
