– Ваше высочество, в свое время вы вызвали меня из деревни, сказавши, что стране необходимы добронамеренные посредники между государством и обществом, способные вести диалог в обе стороны. Именно так я свою работу и рассматриваю. Я не противник государства. Мне больно видеть, когда оно само себя разрушает. Умоляю вас, спасите этого юношу. Тут вопрос не только об одной человеческой жизни, хоть и это очень много. Объясните государю, что он может, что он обязан выступить в качестве высшей силы. Закон законом, но милосердие выше его! Являя милосердие, монарх демонстрирует не слабость, но силу! Я знаю, что его величество человек добрый. Семейный обед – не заседание Государственного Совета, там не будет этого беса Толстого. Поговорите с государем. Вот петиция от нашего съезда мировых судей. Вот проект указа о помиловании, уже приготовленный. Но пусть он подпишет прямо при вас, сразу же – иначе Толстой опять его одурманит злобой. Обещайте!
– Хорошо, попробую, – вздохнул Константин Николаевич, беря бумаги и оглядываясь на дверь. – Надеюсь, Саша будет не слишком раздражен беседой с шурином… Однако идемте, идемте. Сейчас уже начнется. Уверяю вас – вы увидите зрелище, которое поколеблет ваш материализм.
– Благодарю, но мне надобно ехать. Есть еще одно дело, которое я нынче непременно должен исполнить.
Великий князь мягко взял Воронцова за руку.
– Право, идемте. Не обижайте Анну Васильевну, вы с ней даже не поговорили. Условимся так: вы исполняете мою просьбу, а я вашу.
Сравнил жизнь человека и эту чепуху, раздраженно подумал Эжен. Но сказал себе:
– Хорошо, ваше высочество. Но вы дали слово.
Вернулись в гостиную.
Там уже все было готово для сеанса. Зала погрузилась в полумрак. На ослепительно белой скатерти горели две свечи, освещая поигрывающий бликами начищенный колокольчик. Все смотрели на него, как завороженные, не в силах отвести глаз. Лицо медиума маячило сверху расплывчатым светлым пятном.
Раздался чарующий звук губной гармоники – Юм выдувал какую-то диковинную, вкрадчивую мелодию.
– Это магический зов, слышный по ту сторону Великого Занавеса, – тихо сказал он минуту спустя. – Сочетание звуков, выявленное еще в глубокой древности и многократно проверенное. Духи откликаются на него не всегда. Лишь если присутствует некто, кому необходимо передать весть или предостережение. Сейчас мы поймем, слышат нас или нет. Смотрите на скатерть…
Долгое время ничего не происходило, лишь покачивался, но не звенел колокольчик, зажатый в руке медиума. Мерцание сияющей меди отражалось на крахмальной ткани едва заметными отсветами.
Вдруг дамы заахали, а мужчины заскрипели стульями. На скатерти надулся небольшой пузырь, сдвинулся, словно в поисках некоей точки. Замер. Снова раздались тягучие звуки гармоники, хотя Юм на ней не играл.
– Я слышу голос, – напряженно произнес шотландец. Он вдруг поднялся, нагнул голову в почтительном поклоне. – Ваше императорское величество…
По гостиной пронесся шепот:
– Кто, кто это?
– Царь Николай. Он хочет обратиться к своему сыну, – странно сдавленным голосом молвил Юм, поворачиваясь к хозяину. – Слушайте, слушайте!
Константин Николаевич заморгал под пенсне. На прежних сеансах медиум всегда был с зажмуренными глазами, но сейчас веки были открыты. На великого князя смотрели совершенно белые глаза – словно два яйца. Это было жутко.
Губы Юма не шевелились, но послышался сип. Вначале тихий, так что ни слова не разобрать. Потом громче, отчетливей.
– …несчастье, – услышал Константин. – Заклинаю тебя… Не ходи…
– Куда, батюшка? – вскричал великий князь.
– …Завтра… Во дворец… Не ходи… Чернота и мрак… Шешшение…Сессетельство… Прссстация…
Речь стала невнятной.
– Я не понимаю! – залепетал великий князь. – Не понимаю!
– Обещщай, обещщай… – снова донеслось членораздельное. – Покориссь отцовской воле…
– Отвечайте скорей! – воскликнул Юм. – Дух отдаляется!
– Да-да, обещаю! – воскликнул потрясенный Константин.
Он много лет увлекался спиритизмом, навидался всякого, но никогда еще не получал грозных предостережений из Иного Мира. И от кого!
Пузырь на скатерти сдулся. Юм обессиленно упал на стул. Гости молчали, пораженные увиденным и услышанным.
– Неужто вы в самом деле не поедете? – раздался голос Воронцова. – Вы дали слово!
У великого князя стеклышки болтались на шнурке, глаза растерянно щурились на свечи.
– Вы же слышали… Я обещал духу отца. Как я могу не повиноваться!
– Тоже еще Гамлет! – довольно громко процедил председатель судейского съезда и в ярости вышел из салона, даже не поклонившись хозяйке, что для всегда учтивого Эжена было невообразимо.
Евгения Николаевича давили бешенство и бессилие – отвратительнейшее сочетание эмоций. Приличных слов, способных выразить это душевное состояние, в русском языке не существовало, а матерных Воронцов не употреблял. Грубо ругаться он умел только по-французски.
