– Pute de merde de con! – бормотал он, принимая у швейцара шляпу, плащ и перчатки. Однако не забыл поблагодарить слугу. – Спасибо, голубчик… – И снова, уже в дверях: – Salaud! Connard!
Накатила ужасная усталость и еще одно, чрезвычайно неприятное чувство: ненависть к
Речь шла о спасении молодой жизни, об общественной угрозе, но стоило какому-то заезжему шарлатану напустить туману, и угас, как светоч, дивный гений, увял торжественный венок. Духовный отец либерализма напугался тени.
Держиморды вроде графа Толстого при всей их пещерности по крайней мере люди действия и не прячутся за красивой фразой, горько думал Эжен. Без экивоков заявляют: «Мы – хозяева, вы – собачья свора, вот вам плетка. А кому ее покажется мало, вот вам виселица».
Господи, как тяжко жить в России! С
Воронцов метался по темным улицам, не помня куда и зачем идет. Поздние прохожие недоуменно оглядывались на приличного пожилого господина с седой эспаньолкой, который сам с собой жестикулировал и жарко говорил что-то в воздух.
«Моя жизнь прошла, а почти ничего не сделано, – сказал Эжен, остановившись, потому что уперся в решетку набережной. – Я банкрот, никчемник, пустоцвет».
И скрипнул зубами, теперь уже от отвращения к самому себе. Всё «я», да «я», только о собственной жизни и сокрушаюсь.
Между тем на город уже спустилась ночь. Евгений Николаевич испугался, что провалит и второе дело. Тогда совсем беда – и помыслить страшно.
Он огляделся, увидел, что добрел до Коломны, и полубегом кинулся к Садовой, оживленной даже в самое позднее время.
Остановил извозчичьи сани, велел: «К Холерному кладбищу».
Про Россию больше не думал. Была забота понасущней.
За нехорошей Лиговкой, в совсем уж скверных трущобах, где полвека назад закопали холерных покойников, Воронцов велел ваньке дожидаться и оторвал половинку «митьки», пятирублевого кредитного билета с изображением Дмитрия Донского. Вторую посулил дать потом. (Этой уловке в свое время его научил тертый калач Питовранов.)
Следовало обогнуть церквушку, свернуть во двор кожевенных складов, и найти там в дальнем углу барак.
Дух от сырых кож был тошнотный, граф зажимал нос платком. Неприметную дверь полуподвала, к которой вели старые ступеньки, он обнаружил нескоро. Она казалась намертво вросшей в проем и к тому же запертой на большой ржавый замок. Однако инструкция предписывала постучать три раза, потом еще три и два.
Поколебавшись, Евгений Николаевич так и сделал.
С той стороны сразу раздался голос:
– Сево?
Граф вздохнул с облегчением. Отозвался, как было велено:
– Клиент.
Дверь открылась. Висячий замок оказался бутафорией.
Кто-то низкорослый (в полумраке лица было не разглядеть) пропустил посетителя в закуток с низким потолком. Запах тут был совсем другой, чем во дворе – сладкий и какой-то липкий.
Из коридора, покачиваясь, сочился сизоватый туман.
– Туда ходи, – подтолкнул Эжена привратник, или караульный, или то и другое.
Евгений Николаевич заглянул в длинный подвал, где на лавках лежали люди, окутанные дымом. Никто не разговаривал. Доносились только вздохи, тихие стоны, да что-то побулькивало, будто повсюду кипятили воду.
«Это инферно. Я в аду», – подумалось Воронцову.
– Лозись туда, – показал человек без лица на свободное место.
– Спасибо. Но я не за этим. Мне бы переговорить с господином Вусинем.
Он ждал вопросов, но вместо этого провожатый придвинулся ближе. Лицо у него имелось – неподвижное, скуластое, с узкими щелями глаз.
– Твоя зьди, – сказал китаец, ни о чем не спросив.
Евгений Николаевич отошел к стене, надвинул на лоб шляпу и поднял воротник. Вдруг представилось, что́ может случиться, если кто-то из опиоманов узнает председателя судейского съезда, человека в Петербурге известного. Или – еще хуже – если вдруг нагрянет полиция. Ладно собственная репутация, но каков выйдет подарок для катковской газетенки и для всей мракобесной клики. Скорей бы уж явился этот Вусинь.
Но тот заставил себя подождать, а когда наконец вышел – бокастый, неторопливый, щекастый, в черной шапочке и широченных штанах, – не поздоровался, не произнес ни единого слова, а просто уставился на графа.
Ужасно нервничая, Эжен сказал:
– Мне сообщил верный человек, что у вас можно купить снадобье под названием «Белый лотос»…
Хозяин вертепа пожевал толстые губы, осмотрел Воронцова с головы до ног. Произнес одно слово:
– Кто?
Евгений Николаевич назвал имя фармацевта, по секрету сообщившего ему о подпольном заведении. И протянул деньги:
– Цена мне известна. Вот, пятьдесят рублей.
– Сто, – сказал Вусинь.
– Как сто? Как сто? – заволновался Эжен. Столько у него с собой не было.
– Сто, – повторил толстяк и повернулся уйти.
– Погодите! Минуту…
