Вынув из портмоне всё, что там было, Воронцов добавил еще и часы, подаренные коллегами на пятидесятилетие. Они, вероятно, стоили дорого, но это все равно. Снадобье необходимо было получить прямо сейчас, иначе предстоящая ночь будет пыткой.
Забрав деньги и часы, Вусинь ушел и опять очень долго отсутствовал.
Вынес склянку с мутной белесой жидкостью.
– Тли капля. Сетыле – много. Пять – калачун.
– Что? – не понял последнего слова граф.
Китаец провел большим пальцем себе по горлу.
Александр Николаевич вошел в Малый Фельдмаршальский зал ровно в четверть седьмого, как было назначено. Увидел, что высокие белые двери, из которых должен появиться Сандрик, закрыты, и приподнял кустистую бровь. Стало быть, экипаж, везущий принца от вокзала, еще даже не выехал на набережную.
Подбежал бледный флигель-адъютант.
– Ваше величество, поезд задержался на одиннадцать минут. Только что прискакал нарочный. Прошу прощения, не успели предупредить. Карету гонят вскачь, но минут пять придется подождать.
В обычный день Александр Николаевич вспылил бы и сказал резкое, но сегодня он настроил себя на жертвенность, поэтому лишь укоризненно молвил:
– Я всегда требую точности и пунктуальности не из фанаберии. Не сахарный, могу и подождать. Но чего мы можем ждать от огромной России, если даже в царском дворце нет порядка?
Отвернулся от полковника, кажется, не верящего, что так легко отделался. Кивнул родственникам. На месте были все, кому надлежало, кроме Коко, который единственный иногда позволял себе опаздывать. Всегда был таков, с детства, за что покойный батюшка в педагогических целях ставил его под ружье, а однажды даже посадил на гауптвахту.
Зал только назывался «малым». Недавно в нем свободно разместилось каре лейб-гренадерской роты, двести двадцать богатырей. Нужно было проверить, как выглядит шеренга в новых летних мундирах, а день выдался морозный. Батюшка, тот на это не посмотрел бы, выстроил бы гвардейцев на плацу, но Александр Николаевич солдат жалел.
Двери наконец задвигались, бесшумно раскрылись на идеально смазанных петлях. Флигель-адъютант с облегчением шепнул:
– Поднимается.
– Да что вы говорите? – саркастически буркнул император.
Он чувствовал себя как перед встречей с дантистом. Предстояла весьма мучительная процедура. После торжественного обеда, во время которого все будут говорить не о том, о чем думают, конечно же, придется вести Сандрика к Мари, присутствовать при душераздирающей сцене. Императрица вернулась из Канн совсем плохая, не встает с постели, ее спальня переоборудована в больничную палату. Сандрик приехал повидаться с сестрой в последний раз – она сама об этом попросила.
«В который раз она устраивает «последнее прощание», в третий? – раздраженно подумал Александр Николаевич. – То с сыновьями, то с дочерьми. Теперь вот придумала вызвать из Германии брата. Вспомнила, как дружны мы с ним были, когда Сандрик служил в Петербурге. Еле дышит своими чахоточными легкими, а всё на что-то надеется!»
Мысль была жестокая, недостойная. Александру Николаевичу сделалось стыдно. Но ведь она сама, сама во всем виновата! Куда делась та очаровательная, непосредственная Мари, в которую он когда-то влюбился? Впервые увидел ее четырнадцатилетней девочкой, которая с любопытством выглядывала из-за спины взрослых родственников и обрывала с ветки виноград, уверенная, что на нее никто не смотрит. Она сама была, как налитая соком янтарная виноградина.
Но после того, как умер старший сын Коля, ее любимец, виноградина высохла, превратилась в сморщенный изюм. Невозможно жить с мумией. Чувствуешь себя похороненным в саркофаге. Всё слезы, молитвы, нюхательные соли. Долг жены императора – поддерживать супруга в его многотрудном служении, а не подрывать его силы демонстрацией материнского горя! Но разве кто-нибудь это понимает? Никто. Все только осуждают. За обедом сын Саша будет кидать тяжелые взгляды. А потом, после неизбежных рыданий у скорбного ложа еще предстоит тягостный тет-а-тет с Сандриком…
Раздался стук множества каблуков. В двери стремительно вошел шурин, всё такой же подтянутый, моложавый, красивый, разве что полысевший, но это лишь придавало лбу благородную высоту. Позади следовала свита.
Император приветливо улыбнулся, но увидел, что лицо принца холодно, и с тоскою подумал: как же вы все меня истерзали. Господи, случилось бы сейчас что-нибудь – землетрясение, гром небесный, пожар, что угодно, только бы избежать этой муки.
И Господь внял молению Своего помазанника, ниспослал и гром, и землетрясение, и пожар.
