Едва царь повернулся лицом к раскрытым дверям Желтой столовой и гостеприимным жестом показал на накрытый стол, раздался грохот такой оглушительности, что на несколько секунд все и в самом деле оглохли. Александр не поверил глазам: впереди вздулся узорчатый паркет, прямо на серебро и фарфор стола беззвучно устремилась гигантская хрустальная люстра, но самого падения и разлета осколков царь уже не увидел, потому что всё погрузилось во тьму. Длилась она, однако, недолго. Там и сям взметнулись языки веселого пламени – желтые и голубые. Это пылал разлившийся из рожков газ.
Александра Николаевича ударил по эполету упавший с потолка кусок штукатурки. Из выбитых окон задуло холодным февральским ветром. В оцепеневшем мозгу мелькнула нелепая мысль: «В Зимнем дворце зима».
Дмитрий Андреевич стоял прямо под форточкой, хватая морозный воздух открытым ртом. Его сиятельство всю жизнь мучился астмой, которая особенно давала себя знать в конце дня, от усталости. Обер-прокурор никогда не уходил из присутствия ранее восьми-девяти часов вечера. Он жил службой. Другой жизни у графа Толстого не было.
– Кто там еще остался? – спросил он, потирая набрякшие подглазья.
– Епископ Пермский и архимандрит Печерский, – ответил Воронин.
Он разглядывал отражение лампы в стекле. Обер-прокурор никогда не смотрел собеседнику в глаза и терпеть не мог, когда пялятся на него.
По Литейному мимо нарышкинского дворца, где находился кабинет главы Священного Синода, катили сани с цветными лампиончиками, кареты с фонарями.
– Через десять минут запустить архимандрита Виталия. Иосаф пусть помаринуется, – сказал Толстой и хлебнул чаю из большой фарфоровой чашки.
Он всегда подолгу держал посетителей в приемной, даже иерархов. Причем высокопреосвященных еще дольше, чем преосвященных или преподобных. Чтоб поучить христианскому смирению. И напомнить: это вы, отче, у себя в епархии великая фигура, а здесь вы лицо, подотчетное высшей власти – государству.
Граф занимал в правительстве и еще одну значительную должность, министра просвещения, соединяя в своих руках попечение не только о душах, но и об умах подданных. Воронин состоял чиновником особых поручений по обоим ведомствам: в понедельник, вторник и среду ездил на службу в Синод, по четвергам и пятницам – в министерство. Сегодня был вторник, 5 февраля.
Дмитрий Андреевич всегда вызывал к себе помощника, когда устраивал короткие перерывы для чаепития. Наверное, этому застегнутому на все пуговицы человеку больше не с кем было поделиться мыслями. Воронин ценил эти интермедии, потому что ум у графа был остр, а суждения нетривиальны. Толстой когда-то окончил Царскосельский лицей с золотой медалью, опубликовал на французском «Историю католицизма в России» и, считаясь у либералов законченным мракобесом, дал бы любому из них сто очков вперед по части эрудиции.
– Давно хочу тебя спросить, – сказал Виктор Аполлонович, тоже отпивая чаю. – Отчего ты проводишь в Синоде три дня в неделю, а в министерстве только два? Ведь по просвещению забот много больше.
Наедине они были на «ты», потому что знали друг друга с молодости, по службе в Морском министерстве. Правда, Дмитрий Андреевич в фаворе у великого князя Константина продержался недолго. Он уже тогда был противником неосторожного прогрессизма.
– Потому что церковь важнее школ и университетов, – ответил начальник. – Народ должно контролировать по трем направлениям. Телами управляет министерство внутренних дел, это самое простое. Формированием умов – министерство просвещения. Но главное – владеть душами, и это по части церкви.
– Потому что большинство людей ума не имеют, а душа есть у каждого? – усмехнулся Воронин.
– И потому что даже умный человек в минуту трудного решения послушается сердца, – серьезно молвил Толстой. – Сей закон хорошо понимает католическая церковь, но для России ее опыт негож. Папа поставил себя над монархами. У нас же наоборот: царь должен быть над церковными иерархами. Что я им каждодневно и демонстрирую.
Он кивнул в сторону приемной.
– Формула счастья для русского человека такова: довольство своим местом в жизни, уважение к власти и вера в посмертное воздаяние за неизбежные земные несправедливости.
– Труднее всего обеспечить первое. Уважение к власти, допустим, привьет полицейский урядник. Верить в рай научит поп. Но кто ж будет доволен бедностью и скромностью своего положения?
– А вот этим и должно заниматься просвещение. Давать каждому сословию те знания, которые человеку жить помогают, а не мешают. Излишнее знание порождает неудовлетворенность, зависть, несбыточные мечты. Из этого компоста произрастает революция.
– Какое же знание, к примеру, ты полагал бы излишним и вредным для себя? – с улыбкой поинтересовался Вика.
Граф ответил в тон, шутливо:
– Ну, к примеру, я не желал бы знать, какими эпитетами ты меня мысленно награждаешь, когда чем-то недоволен. Это испортило бы наши служебные отношения. Если же говорить серьезно, я решительно не желаю знать, что день грядущий мне готовит. Пускай этим знанием владеет Господь Бог.
