Булычев призвал к тишине. “На все готовое приехали? Стройматериалов нет, хлеба нет. Скот колхозный. Хотите жаловаться? Не советую. Вы никому не нужны. Больше скажу. Всем плевать, сколько вас сюда доехало. И сколько останется в живых. А квитанции все мне на стол”.
От такой наглости не нашлось слов.
“Работать вас научим, лентяев”.
“И последнее. Все письма проходят через меня. Жаловаться не советую”.
В этот момент я похолодела. Как же? Булычев будет читать письма?
После председатель вызывал всех к себе по очереди.
Малышка так и осталась у меня. Я робко предложила Филиппу забрать ее, но он посмотрел на меня невидящими глазами. Так и записали девочку как мою дочь.
Председатель, кивнув на младенца, спросил: “Мальчик, девочка?” Я прошептала: “Девочка”. Вдруг почувствовала, что ее могут у меня отнять. Прижала младенца к груди. Не позволю. Никому не позволю ее забрать.
Но Булычев сказал только: “Следующий”. Отчего ему не доложили про смерть Татьяны?
Мне определенно везет. Удалось найти адрес старшей сестры Клары.
Наспех позавтракал и вышел из дома. Мама беспорядочно и суетливо раздавала ненужные указания. “Это положи сюда, это надо переставить, это убрать”. Она пытается чем-то себя занять, суетится, ходит из угла в угол.
Добрел до парка. Тихо необычайно. Солнце светит как ни в чем не бывало, осенние цветы кивают мне вслед. Кое-где на деревьях листья уже пожелтели. Я застыл, и мир заcтыл, и в этом затишье – притворном, не соответствующем действительности – я услышал стук собственного сердца.
Где ты, Клара?
Я знаю, что ты жива. Я бы почувствовал, случись что. Даже думать о том не стоит. Жду, жду от тебя вестей.
Нас подселили к казахской семье: мать, отец и девочка лет пяти. Домик глинобитный на две комнаты. Наша с мамой комнатка совсем крохотная.
Глава семейства, Даурбек, к нам расположен, между собой хозяева разговаривают на своем, непонятном нам языке. C нами Даурбек общается по-русски. Говорит, что в душе места больше становится, когда чужой язык понимаешь.
Дамира, жена Даурбека, запрещает дочери Гульдане к нам подходить. Считает, что мы, немцы, виноваты в войне. Ее можно понять. Она боится, что мужа призовут и она останется одна.
Смотрю на вещи, что мы взяли с собой, среди них сервиз, привезенный до революции из далекой Германии. Он как насмешка.
Письма пока не относила. Страшно.
Включились в работу по уборке урожая. Председатель обозначил сразу: кто не работает, тот не ест. Повезло, что все по большей части деревенские. Только мы с мамой и Филиппом не приучены к сельским работам, да Вагнер, который всю жизнь провел в деревне, но кормился уроками музыки.
Рихтер тут же сел в трактор. За день выполнил недельную норму.
Филиппа председатель невзлюбил. Его немецкий акцент режет слух, Филипп молчит, когда председатель к нему обращается. Сельскохозяйственным навыкам Филипп не обучен.
– Ты чего? Юродивый?
– Инженер он, не деревенский.
– Инжене-е-ер. А инженера мы отправим на навоз.
Давида жалко. Заходила сегодня к нему вместе с девочкой. Филиппа не было дома. Сидели рядом, молчали. Как он смотрит на свою сестру! Я назвала ее Каролиной.
Набраться бы смелости и отнести Булычеву письма. Да разве можно нести то, что написано? Придется писать заново и неправду.
Витя, Витя… Любимый мой. Когда же закончится этот страшный сон?
Дорогой Витя! Любимый мой, родной.
Я добралась. У нас все хорошо. Нас подселили к казахской семье. Оказались мы в Акмолинской области, в колхозе “Знамя Ленина”. Встретили нас радушно.
Все мы ждем скорейшего окончания войны. И желаем советской армии побед!
С первых дней приступили к работе в колхозе.
Дорога заняла десять дней.
Я так соскучилась, Витенька!
Ты, главное, пиши.
На надо слов лишних. Просто – “Дорогая Клара!”. И я пойму, что все у тебя хорошо.
С любовью.
Твоя Клара
Клара, милая моя Клара.
Пусть нам хватит мужества и сил пережить все это. Как мне тебя не хватает. До судорог, до ломоты в костях. Я выпил водки, чтобы стало легче. Не становится. Приснись мне сегодня, прошу тебя, думаю о тебе постоянно.
Мама – в минуты душевного просветления – ругает меня: “Стыдно, Виктор, стыдно! Когда отец и братья на войне, стыдно убиваться”.
“Ничего, – говорит, – начнется учеба, забудешь о печалях своих”. Как просто у нее все! Забудется! А я не хочу забывать! Единственное, чего я хочу, Клара, это смотреть на тебя, прикасаться к тебе.
Клара…
Отчего письмо не приходит? Мне бы только узнать, где ты. Мы встретимся, и я буду держать тебя за руку, целовать губы, волосы, шею, плечи. Как мне тебя не хватает.
Занесла председателю письмо. Будь что будет.
Я быстро нашел дом Гертруды, позвонил в квартиру, услышал за дверью шорох.
– Гертруда здесь живет?
За дверью затаились. Должно быть, боится, что пришли незваные гости, подумал я.
