Где же та записка, которой я так жду?
– Говорят, собственная тетка и сдала.
– А хорошо он устроился.
– Один кузнец на несколько колхозов.
– Как так?
– А вот так. Его Булычев теперь чуть что вызывает.
– Неужели среди казахов кузнеца нет?
– Выходит, что нет.
– А он здоровенный детина…
Я догадалась, что речь идет о Михалыче, прислушалась.
– Так он тоже из немцев? Отчего же Булычев с ним так любезен?
– Кто его разберет. Он к нему и в гости заезжал. Я сама видела.
– Как он вообще попал сюда?
– Говорю же, тетка родная сдала. Пришла куда следует и сказала: укрываю немца.
– Так и сказала?
– Так Миша рассказывал.
– Вот ведь гадина.
– Не говори.
– Миша, как ты его ласково.
– А чего, мужик видный.
– Видный. Я бы и сама… Да разве он на меня посмотрит? Он мне в сыновья годится.
– Ирма!
– Что Ирма? И устроился хорошо.
– Мы здесь ненадолго.
– А ты почем знаешь?
Из диалога Ирмы и Паулины я поняла, что Михалыч живет в соседнем колхозе. Час от часу не легче.
Клара, дорогая моя Клара… Сегодня во сне я ясно увидел тебя: твое лицо, фигуру, цвет кожи, смеющиеся глаза – так ясно, как не бывает во сне. Ты поцеловала меня в щеку и рассмеялась. Я приподнял твой подбородок, поцеловал губы, скулы, ресницы. Ты прижалась ко мне, от тебя шло живое тепло. Я зажмурился от счастья и, проснувшись, долго приходил в себя. До сих пор чувствую вкус твоих губ.
Мой любимый праздник. Я любила его больше, чем собственный день рождения. Всеобщая радость, народная гордость. Что теперь? Что теперь…
От Клары писем нет.
От отца тоже.
Мама сходит с ума.
Ночью меня разбудил смех, ринулся в спальню и застыл в дверях. Мама сидела на кровати, раскачиваясь. Меня как парализовало, я не мог тронуться с места. Услышал как бы со стороны свой голос:
– Ну, ну, успокойся, успокойся.
Мне бы подойти, а я стоял как вкопанный.
– Ты меня слышишь?
Ее глаза сверкнули.
– Кто здесь?
– Мам, это я, Витя.
Она уставилась на меня и смотрела не отрываясь. Под ее взглядом мне становилось не по себе. Вдруг мышцы лица расслабились – узнала. Она легла и как будто успокоилась. Позже я проснулся еще раз. Сквозь стенку слышал, как мама бродит по комнате и бормочет что-то себе под нос. Так и не смог заснуть.
За прошедшее время пережили очень много горя.
Только здесь я поняла, как же сильно люблю Волгу, как мне ее не хватает. Сильных волн, которые разбиваются о камни, особого волжского запаха. Окунуться бы сейчас в холодную воду, и чтобы она смыла все страдания, что выпали на мою долю.
Я верю в наше будущее. Верю в то, что впереди только светлое и прекрасное. Добро непременно победит. Но сколько же в мире зла, сколько страха и отчаяния.
Получил продукты по карточкам.
Мама совсем плоха. Последние дни твердит: “Витя, давай уедем отсюда. Увези меня, увези. Я его по ночам вижу. И в отражениях. Он здесь, Витя, понимаешь? Ложится рядом со мной или сидит за столом, говорит со мной”.
Пытаюсь ее вразумить.
– Нам не пришла похоронка. Отец жив.
Она в слезы.
– Умер, умер. Уходить не хочет.
– Ты же никогда в такие вещи не верила. И бабушку ругала.
– Нет, он из этого дома не уйдет. А я так не могу, я с ума сойду.
Оставить маму в таком состоянии не представляется возможным.
Боюсь, быть чему недоброму.
Я уже подходила к дому, когда кто-то схватил меня за локоть, прижал спиной к стене, закрыл рот ладонью.
– Не кричи.
Я попыталась вырваться.
– Обещаешь не кричать – отпущу.
Я пнула его.
Михалыч больно сжал запястье.
– Да что я, насильник какой? Мне поговорить надо. Молчать будешь?
Я снова попыталась вырваться.
– Раз не хочешь по-человечески, тогда слушай. О нашем знакомстве не болтай. Мне проблемы лишние не нужны. Нужна будет помощь – обращайся. Ну, иди. Что встала.
Я побежала домой.
Город просыпается. Лает собака. Вчера было пасмурно, вечер наступил в обед. А сегодня утром раздвинул шторы. Ба! Так и остался стоять у окна. Снежинки – пушистые, нежные – усыпали землю своими телами.
Усыпали землю телами… Мрачно.
Отчего-то казалось мне, что ноябрь будет переломным. После того как Керчь была оставлена, мнилось – вот оно! Видать, ошибся.
Сталин говорит, еще “годик”[38]. Сколько жизней унесет этот “годик”. На войне год за десять, не год – годище.
Неизвестность лишает душевных сил. Нет вестей ни от Клары, ни от Вани, ни от Семена с отцом.
Мама вчера вновь была не в себе. Ее мысли и чувства путались. И сколько я ни пытался призвать ее к порядку, собой она не владела.
