Я покачал головой.
– Как жалко.
И я закрыл дверь. Жестоко? С Галкой по-другому нельзя.
У Толстого в “Войне и мире” есть изумительный момент – раненый Болконский смотрит на небо над Аустерлицем и словно впервые замечает его. Вот и я сегодня прилег в парке и словно впервые увидел, какое прекрасное небо над головой.
Мне хотелось бы верить, что это теперь со мной навсегда.
Клара, дорогая моя… Сегодня ты мне приснилась. Аккуратно коснулась моих губ своими, провела пальцами по ладони, и я уже не мог держать себя в руках. Обхватил твое лицо ладонями, впился жадно.
Шел вчера по аллее. Парень с девушкой стоят под фонарем, он шепчет ей что-то на ухо, она смеется. И так больно стало. Ускорил шаг.
Я верю, что ты жива. Это единственное, что поддерживает во мне силы.
Дорогой Витя!
Что же ты мне не пишешь?
Я отправила тебе столько писем, но не получила ни одного.
Ты поступил? Конечно, поступил, что же я глупости спрашиваю. Как ты мог не поступить?
Как учеба?
Не знаю, получил ли ты прежние письма, потому расскажу немного о нашей жизни. Живем в казахской семье. Хозяин дома, Даурбек, врач, знает русский язык и очень к нам добр. Колхоз наш “Знамя Ленина” процветает. Приехали и сразу включились в работу.
Председатель выполняет свою работу отлично. Иногда даже чересчур.
Самое главное, что мы живы-здоровы. Еды не так много, да где ее сейчас много? Война, все на фронт. Мы не жалуемся. Как можно жаловаться, когда солдаты, молодые ребята, сражаются за нас на войне?
Желаем нашей армии скорейшей победы.
Как твое здоровье, Витя? Здоровы ли мама с бабушкой? Что пишут братья?
Пиши обо всем, дорогой мой.
Мне главное знать, что ты жив. А я со всем справлюсь.
С любовью, Клара
Надежда вспыхнула и погасла.
– Письмо, письмо, Витя, Витенька!
Мама сжала его, бумага смялась. И вдруг воскликнула:
– Это не нам. Чужой, чужой почерк. Там похоронка, Витя! Не открывай!
Она выпустила письмо из рук.
Я поднял его в надежде, что это письмо от Клары.
“Славинский Павел Викторович, 1897 г.р., находясь на фронте, пропал без вести”.
Мама схватилась за голову, застонала:
– Паша, Пашенька…
Я оцепенел. Пропал без вести?
– Это какая-то ошибка, – сказал я вслух.
Но мама меня не слышала. У нее случилась истерика. Уже привычная мне.
Отчего не доходят письма? Знаешь, о чем я думаю эти дни? О том, что раньше я неправильно тебя любил, а теперь – правильно. Без пылкой страсти, которая, как спичка, быстро сгорит, и ничего не останется. Теперь я люблю сдержанно, размеренно. Навсегда.
То ли председатель не отправляет писем, то ли письма теряются в пути. Мама писала Гертруде и папе, ответа нет.
Что сейчас творится? Возможно ли письму дойти до адресата? Не подошел ли враг к Саратову? Если к Москве подошли, отчего бы к Саратову не подойти? Новости доходят к нам с большим запозданием.
Прихожу к Булычеву с письмом, как на явку с повинной. Голова опущена, взгляд в пол. Сама себя не узнаю. Где моя былая смелость?
Если бы не было мне так важно, чтобы Витя получил письмо, я бы бросила его небрежно председателю на стол и ушла. Но мне боязно, что он и вовсе не отправит письма.
А может, он и не отправил ни одного? Смотрит лисьими глазами, скалится. Поди угадай, что у него на уме.
Мной движет отнюдь не любовь – сострадание к женщине, которая меня родила. Поразительные вещи выкидывает жизнь. Моим воспитанием занималась бабушка. Я пытаюсь откопать в памяти хоть что-то – доброе слово, теплый материнский взгляд, слова поддержки. Хоть что-то, хоть что-то… Ничего. Пусто! Она всегда витала в своих мыслях, а я старался не нарушать ее душевный покой.
Из нас троих она по-настоящему любила только Ваню – своего первенца. Он умел угадывать ее настроения. Семен – гордость отца. На меня родительской любви не осталось.
Помню, как мама сказала однажды, что третья беременность пришлась некстати. Я так и чувствовал себя всегда – некстати. Она с радостью передала меня бабушке.
И вот я единственный мужчина в доме.
Мне бы бросить все и поехать за Кларой. Но куда? И как бросить мать, когда она в таком состоянии?
Я как увидела, глазам своим не поверила.
Что он здесь делает? Первая мысль – обозналась.
Мурашки пробежали по коже.
И сразу подумалось, что они с Булычевым заодно. Уж больно он весело беседовал с нашим председателем.
Кажется, он удивился не меньше моего. Нужно было видеть его лицо в тот момент, когда он повернул голову в мою сторону и вдруг замер. Булычев проследил за его взглядом и гаденько осклабился.
– Знакомы?
– Нет, – отчего-то соврал Михалыч.
Как он здесь оказался и отчего Булычев к нему расположен? Эти вопросы не дают мне покоя.
Во сне приходила бабушка и тихо пела:
