Только мужчины уехали, Булычев стал захаживать в гости к переселенкам.
Ирма Фогель рассказала, что в пятницу вечером он зашел к ним, потребовал чаю. Выпив несколько кружек, без стеснения, прямо при Ирме, ущипнул четырнадцатилетнюю Эмму и сказал: “Хорошенькая”. Ирма возмутилась, за что получила пощечину. На следующий день Ирма пришла жаловаться Шталю. Тот нахмурился. На собрании советовал смотреть за дочерьми, а молодым девушкам не ходить поодиночке.
Писем от Вити нет.
Завели свои абсурдные порядки. Вместо приветствия произносим четко и громко: “Капитал”. Это Боря придумал, а я зачем-то подхватил.
Вечером девушки устраивают концерт самодеятельности. На дверях университета объявление – всем желающим собраться в коридоре общежития в семь вечера. Обещал быть, но по пути домой передумал.
Разве могу я веселиться, не зная, где Клара?
Эти дни когда-нибудь станут историей. Их надо просто переживать. Надо подчиниться неизвестности, стать героями своего времени и научиться ждать.
Дорогой Витя!
Пишу тебе очередное письмо.
Буду писать тебе, пока не придет ответ.
Как ты, родной мой? Как учеба? Как мама с папой? Как Семен с Ваней? Приходят ли письма с фронта? Рассказывай мне все-все. Особенно про университет.
У тебя началась новая интересная жизнь. А я? Что я… Я жива, Витя. Остальное не важно.
Поселили нас в казахском ауле в колхозе “Знамя Ленина”. Да об этом ты, вероятно, знаешь. Я столько писем отправила. Только я от тебя ни строчки не получила.
Соскучилась по тебе, Витя. Отгоняю мысли, что с тобой могло что-то случиться. Мы справимся. Разве мы можем не справиться? И будем любить друг друга еще сильнее. И никогда-никогда не расстанемся. Ты только пиши, дорогой мой. Пиши.
С любовью, Клара
Сегодня приснилось, что лежим мы с Кларой в маленькой темной норе. Земля сырая, рыхлая.
Клара спит, мерно дышит.
Я обнимаю ее тонкое тело, дышу, пытаюсь согреть теплом.
Клара произносит сквозь сон:
– Не трать тепло понапрасну, Витенька. Зимы здесь долгие.
Проснулся оттого, что меня трясло.
Окно отчего-то оказалось открыто.
Странный сон. Есть во мне странная вера, что близкие люди связаны друг с другом на расстоянии. Я верю, что Клара жива. Но отчего молчит?
Семен женился на медсестре. Мама возмущена: шесть месяцев на фронте, а уже женился. В условиях войны все быстрее. Любовь, свадьба. Семен так и пишет: “Хочется успеть пожить”.
Как попал в госпиталь, толком и не объяснил. Что-то несерьезное. Пара недель – и вернется в строй. Когда сражаются за каждый метр родной земли, не время лежать.
Вспоминаю, как мы с Семеном дрались на деревянных мечах в детстве. Семен всегда побеждал, а я бежал к бабушке жаловаться. Вот и сейчас. Он сражается, а я возле маминой юбки.
В конце письма: “За меня не волнуйтесь”. Да как же не волноваться?
У Давида температура и озноб, жалуется на головную боль и тошноту. Есть не хочет (да ведь и есть нечего). Мне страшно за маленького Давида. Я не могу допустить, чтобы… Нет, и думать не стоит. Давид поправится, он сильный мальчик. Даурбек сказал, что бояться нечего.
Нестерпимо больно думать, что жизнь раздавлена. Лучше не вспоминать о том, что было раньше, лучше не сравнивать. Ожидание, бесконечное ожидание – все вернется на круги своя, кончится война, Клара вернется, и все будет как прежде. Живу по привычке.
Как расточительны мы были. Глупые! Не ценили счастья. Ведь могли любить, ведь были свободными людьми.
Взглянул случайно в зеркало. Вид мой жалкий. Уголки губ опущены, под глазами синяки усталости, взгляд пустой. Найти бы в себе силы верить в лучшее, несмотря ни на что. Тяжелое раздраженное состояние.
Не устаю поражаться находчивости Шталя.
Приехал на днях к председателю соседнего колхоза. Договорился с Булычевым, чтобы тот его пустил, а уж как – одному богу известно. Показал диплом агронома-организатора. А там на весь колхоз ни одного рабочего с высшим образованием. Вот и назначили нашего Шталя агрономом сразу в три колхоза. Получил Шталь лошадь, объездил свои владения. Он отлично держится в седле. Говорит, в Гражданскую выучился.
Не просто так Шталя старостой выбрали. В любых условиях не пропадет.
Шталь принес целый мешок отходов пшеницы. Камешки мелкие, сор, зерна горчака. Сели перебирать. Там, глядишь, лепешек напечем. Надо смотреть внимательно. Проглядишь – и мука испорчена. Отходы отдают без строгого учета, за них Шталю отчитываться не придется. Перебрали, Шталь забрал, отвез на мельницу и привез муку. Вот счастье-то!
Задача перед Шталем стоит трудная. Стал объезжать подведомственные ему колхозы, выяснилось, что большинство из них не готово к севу. Вот-вот пора развертывать сев, а семена не завезены на участки.
