– Благодарствую, – сказал Гришка на прощание. – Вы к нам тоже заходите. А то только Алла Акимовна к матери ходит, а вы и носу не кажете. Не по-соседски это.
Булычев смотрит на меня.
Ему известно про письмо?
Вчера председатель вызывал Ирму Фогель, сегодня Анну и Марию. Все они отправляли письма. Жду своей участи.
Спросила у Ирмы, что Булычеву было нужно. Она опустила глаза.
Дальше не стала расспрашивать.
С совестью договориться не удалось. Расспросил Борю про госпиталь, куда он ходит, и тоже наведался. Расположен госпиталь в бывшей школе, находится в самом центре Саратова, недалеко от цирка и Крытого рынка.
Видать, там и останусь. Руки нужны, раненых много. Какая школа жизни мне предстоит… Смотрю, как медсестры бегают от койки к койке, и стыд берет за себя и за профессию свою, от жизни оторванную, умозрительную. Жизнь, она вот где творится, а я все прячусь, все надеюсь, что меня обойдет.
Трусливо это, Виктор Палыч. Не по-мужски.
На фронтах будто бы хорошо. Стоит ли доверять сводкам? “Взято несколько населенных пунктов”. Каких пунктов? Где? Насколько значимо это для общего хода войны? Никакой конкретики, чтобы тыл пребывал в неведении.
Я никогда никому об этом не расскажу. Это навсегда останется со мной.
Я зашла к Булычеву, он закрыл за мной дверь на ключ, положил его на стол.
В его каморке кисло пахло потом, сыростью и затхлым тряпьем. Он подошел ко мне вплотную.
– Клара Кноль?
Я кивнула.
– Тебе известно, почему ты здесь?
Я молчала. Глаза слезились скорее от запаха, чем от страха.
– Я написала письмо. В нем ничего. Просто письмо.
Булычев встал со стула, подошел ко мне вплотную.
– Просто письмо? Не строй из себя невинную овечку!
Он провел пальцами по моей руке – от запястья до локтя. Внутри все сжалось, но я не шелохнулась.
– Клара Кноль! Шпионка, изменница родины. Так?
Я отрицательно покачала головой.
– Как же?
Я молчала. Что бы я ни сказала, он мог истолковать это на свой лад. Булычев взял мой подбородок двумя пальцами, приподнял лицо и произнес так приторно ласково:
– Я разве не ясно сказал, что все письма проходят через меня?
– У меня ребенок грудной, – тихо, но твердо произнесла я. Мне казалось, это меня убережет.
– Это мы знаем.
Он отпустил мой подбородок.
– Что ж, тем лучше. Взрослая девушка, все понимаешь.
Он сжал мое запястье. Я закрыла глаза.
– Из понятливых?
Он погладил меня по волосам.
– Товарищ председатель. У меня ребенок…
– Да что ты заладила? Разберемся. Будешь умницей, оба у меня на особых условиях будете.
Он придвинул ко мне стул, схватил за плечи и усадил перед собой.
– Да как же…
– Тише, тише.
– Отпустите.
– Отпустим, отпустим.
Он скинул тулуп, снова ударил кислый запах. Булычев опустился передо мной на колени, подался вперед. Я дернулась.
– Пустите!
Это его раззадорило.
– Ну же, что ты, – прошептал Булычев мне в ухо. Меня неприятно обожгло его дыхание, донесся запах гнили.
Он поднял край моей юбки и поцеловал колено, я резко дернулась и попала коленом ему в переносицу.
Булычев отшатнулся.
– Ах ты сучка! Грязная фашистская сучка!
Я вскочила и закричала, как ненормальная.
– А вот этого я не люблю.
Я схватила ключ со стола, бросилась к двери, вставила ключ, но он схватил меня за ворот платья, оттолкнул к стене. Я ударилась затылком о стену.
– Грязная сучка!
Я обмякла. Услышала, как звякнула металлическая пряжка – расстегнулся ремень. Представила, как грузное тело обрушится на меня и я не смогу сопротивляться. Меня обожгло. Раз, второй, третий. Он бил по рукам, по лицу, я пыталась закрыться, но он убирал мои руки от лица.
Не знаю, сколько это длилось. Я боялась потерять сознание. Попыталась мысленно перенестись куда-то. Берег Волги. Удары возвращали меня обратно в каморку председателя. Берег Волги. Берег Волги. Берег Волги.
И вдруг все закончилось. Булычев открыл дверь и вытолкнул меня.
– Ты у меня попляшешь. Я тебе жизни не дам. Пошла!
Я вывалилась из его будки.
Помню испуганное лицо мамы.
– Клара, доченька, Клара, доченька…
Я зашла и рухнула на пол. Мама всхлипывала.
Она дотащила меня под мышки до кровати. Просидела всю ночь рядом.
Позже мама рассказала, что я всю ночь шептала:
“Господи, помоги. Господи, помоги”.
Я пришла в себя вечером следующего дня. Первое, что спросила у мамы, – не приходил ли Булычев.
Вот уже больше недели я живу, ожидая, что председатель начнет исполнять обещание. Лишь бы не коснулось мамы и Каролины. Оборачиваюсь на любой шорох. Ночами ворочаюсь, не могу заснуть. Кажется, никогда мне не смыть его мерзкие прикосновения.
Может, он нашел себе другую жертву? Или побоялся, что его обвинят в моей смерти? Хотя кому какое дело? Одним больше, одним меньше. Вычеркнут из журнала, и все, и не было никогда Клары Кноль.
Мама призналась, что, пока я спала, заходил Михалыч. Она ему все рассказала.
Отругала ее.
