Неудобно обращаться к тебе с просьбой, да больше просить некого.
Молчит моя Лада уже три месяца. Боюсь, письма мои ей не приходят.
Передай лично. Чтобы я был покоен.
Если умирать, хотелось бы знать, что она меня ждет.
Почта работает с перебоями. Сослуживец вчера хвастался, что вручили сразу два письма – от жены и от матери. И мне от мамы письма приходят, от тебя приходят, отчего бы от Лады не приходить? Отправил с десяток, не получил ни одного.
Надеюсь, она жива-здорова.
Со мной все в порядке.
Как сам, Виктор?
Жду ответ. Твой брат Иван”.
Поняла, что больше так не могу.
Передала письмо казашке Диларе. Будь что будет.
Мне важно знать, что Витя жив.
Выполнил я просьбу Ивана и что теперь писать ему – ума не приложу. Приехал в выходные в Энгельс и сразу к Ладе:
– Лада, здравствуй. Ваня просил передать, что письма твои ему не приходят.
– Здравствуй, Витя. Как учеба твоя? Как здоровье мамы?
– Все хорошо, только я по делу. Ты напиши письмо при мне, я отправлю.
– А я не знаю, что писать, Витя.
– Так хоть что… Что любишь его, ждешь. Что я, в самом деле, диктовать должен?
– Так не люблю я его.
– Как же?
– Другого полюбила, Витя, всей душою. Хирург в нашем госпитале. И поняла, отчего с Ваней свадьбу откладывала… Не любила я его. А Степа… Степан Трофимович, мы скоро распишемся.
Мне хотелось придушить Ладу собственными руками. Как она может так с Ваней поступать? Как он это переживет?
– Тогда не пиши. Не пиши ничего, Лада. А Ване я скажу, что ты умерла.
Что я наделала?
Вчера председатель велел явиться всем без исключения.
Мы пришли к назначенному времени.
Председатель молчал. Отчего-то я сразу почувствовала, что близка моя погибель.
Наконец он заговорил.
“Фашисты. Сукины дети. Признаетесь сами? Или мне из вас выколачивать?”
Все молчали.
“Пусть выйдет та фашистская сволочь, что пыталась отправить письмо в обход”.
Я стояла в последнем ряду, меня не было видно. Челюсть моя задрожала. Слезы потекли из глаз.
Что я наделала? Что я наделала?
“Живо признавайтесь, сукины дети”.
Я хватала воздух, грудную клетку сдавило. Мама смотрела на меня в растерянности. Я пыталась произнести “мама, мамочка”, но получался только сдавленный хрип.
Булычев произнес: “Амалия Рихтер”. Я схватила маму за кисть. Помню, в тот момент готова была закричать, что это я, я во всем виновата. Но тело не слушалось.
К Амалии подошли двое, схватили за локти и увели. Она не пыталась вырваться.
Вильгельм Рихтер не шелохнулся. На его глазах уводили дочь, а он ничего не сделал.
Шталь вступился было.
– С ней хочешь? – И Шталь сделал шаг назад.
Что я наделала…
Был в гостинице “Россия” у ленинградцев. Ожили. Рассказывают ужасы о блокаде, верят, что скоро вернутся в родной город.
Исторические события сложились таким образом, что наши пути пересеклись с коллегами из северной столицы. Когда бы мне довелось учиться у ленинградских профессоров?
Одногруппники мои помимо учебы работают: кто на заводе, кто в госпитале. Стыдно, что я зарылся в книгах, точно и нет войны. Ваня воюет, а я тунеядствую. Мы с мамой живем на те деньги, что он присылает. Пытаюсь договориться с совестью. Удастся ли? Чувствую, скоро и я пойду трудиться на общее благо.
Во дворе детвора играет допоздна. То и дело слышу: “Яшка! Гришка! А ну домой. А ну живо, кому сказала”. Яшка с Гришкой – отличные ребята. Живут в соседней квартире, оба огненно-рыжие. Гриша откуда-то прознал, что я учусь в университете (должно быть, мать растрепала). Вчера попросил помочь ему с сочинением по истории. Постучал в дверь и с порога: “Не поможете мне? Очень надо”. Я не был таким смелым в его годы. Может, это новое поколение, дети войны… Ну проходи, говорю. Гриша прошел, сел за мой стол, положил тетрадь и уставился на меня.
– Что писать?
– Нет, так дело не пойдет. Это ты мне расскажи, что писать собирался?
– Так что вы скажете.
– Так это я не помогать тебе буду, а вредить. Ты сам должен научиться думать, своей головой.
Бабушка никогда не писала за меня сочинения, но всегда читала их и вносила рацпредложения.
– До вас здесь жил Егор Дмитрич, он всегда мне диктовал, что писать. Башковитый был. С университета. Профессор!
– А что с ним случилось?
– Пропал. С концами. Даже вещи не успел взять…
– Да вот я и гляжу, книги его стоят. И лампа. И тетради его.
Может, он и напросился ко мне, только чтобы посмотреть, как у нас тут после пропажи Егора Дмитрича. С сочинением управились за час. Сначала ликбез – провел двадцатиминутную лекцию (Гришка совершенно плавал в теме). Потом он пересказал, что запомнил. Должен сказать, память у парня что надо. Еще полчаса потребовалось, чтобы перенести слова на бумагу.
– Я буду к вам заходить иногда, – заявил Гришка. – Егор Дмитрич меня еще чаем поил…
И мне стало неловко, что я не напоил соседа чаем. Вот ведь сорванец! Помогай ему с сочинением да еще и чаем пои.
