Как бы нашего Шталя… Да что я о нем пекусь. Неужто Шталь пропадет? Глупости. Такие люди не пропадают.
Встречали ленинградцев. Вышли из вагонов – худые, кожа да кости. Испытал невыносимые угрызения совести за свою сытую тыловую жизнь.
На днях должны прийти эшелоны, перевозят Ленинградский университет. В беспримерное время живем! Будем учиться вместе с ленинградскими коллегами.
Нагнал меня возле университета молодой человек.
– Виктор Славинский?
– Ну.
– Держи.
И передал мне потрепанную тетрадь.
– От брата твоего, Семена.
Я побледнел.
– Семен мертв?
– Да что с ним будет. Ну да мне бежать надо.
– Стой! Как он там?
– Да покуда мне знать? Мы в декабре расстались. Велел найти тебя, передать.
Смеялся над Витькой, что он вечно с тетрадкой. А теперь сам. Так если не вести записей, все сольется в одно.
Пахнет трупами. Немецкие бомбардировщики постарались.
Просидели в окопе весь день. Взрывы. Ад. Первостепенная задача – сохранить ум.
Где же наши самолеты? Вокруг живые трупы.
Спал не больше двух часов. Непрерывно бомбят.
Твердят заупокойную. Только и слышу: “Ныне и присно и во веки веков, аминь”.
Разозлился, попросил заткнуться.
Зря это я.
Новостей до нас не доходит. Последнее, о чем слышал, – бомбили Москву. Не дошли ли еще до Саратова? Какие города сдали?
Слухи ходят самые невероятные, друг друга взаимно исключающие. Цепляемся за те, что обещают скорую победу. Говорят, самолетов вражеских стало меньше. Наши ястреба стараются. Может, в одном из ястребов – Ваня.
Немецких самолетов и впрямь второй день не видать. Но это ли повод расслабиться?
Сложно жить в неведении.
Куда идем? Где нынче фронт? Непрерывно бомбят.
Рано радовались. Самолеты противника проносятся один за другим. Наших не видать.
Слышны взрывы.
Мимо провезли раненых. Отчего кажется, что другой смертен, а ты нет? Послушал их бессвязные рассказы.
На политзанятиях говорят, у немцев потери – больше миллиона человек.
Цифры выдающиеся. Наши потери не разглашают.
Если у немцев отнято миллион жизней, сколько советских солдат полегло?
Наши оставили Смоленск. Лучше никаких вестей, чем такие. А впрочем.
Дороже всего вести из дома.
От Витьки письмо пришло. Хорошо, что Витька остался дома. Ему здесь не место.
Ранило. Несерьезно, но есть некоторые последствия. Отправили подлечиться.
День пасмурный. Как там дела у Ивана в этот нелетный день?
Лучше звуки взрывов, чем стоны соседей по палате. Под взрывы привык засыпать. А здесь не могу. Много покалеченных. Без ног, без рук.
Медсестра просто красавица.
Написал два письма. Одно маме, другое Витьке. Как я рад, что он там. Что война не добралась до Волги. Пусть так и будет впредь. А мы не позволим, чтобы добралась.
Красавицу-медсестру Ниной зовут. Перевязки делает нежно. Грудь у Нины тяжелая, габаритная. Все солдаты от Ниночки без ума.
Теперь я муж. Благословил нас с Ниной однорукий солдат Матвей с соседней койки. Без брака, говорит Нина, как-то не по-людски.
Вот я снова в строю. Готов идти в бой. Холод страшный, да не беда. Нам это на руку. Зима! Зима союзница наша. Как Наполеона погубила, так и немца погубит.
Ишь чего удумали. Не отдадим Москву.
Прошагали 50 км под артиллерийскую перестрелку.
Митька жалуется, что самолетов наших не слышит, только немецкие.
Где, говорит, ястребы-то наши?
Ты, говорю, Митька, на ухо, видно, туг, что одни мессершмитты тебе слыхать.
Читали все дружно речь Сталина. Верно говорит. За годик управимся. Глядишь, раньше.
Старшего лейтенанта арестовали за упаднические настроения, переданные в дневниках. В Красной армии действует негласное правило – ничего не записывать.
Да и надоело мне вести дневник.
Витька, жди. Одного с контузией возвращают домой. Передаст тебе мой дневник, коли по пути не потеряет.
Маме не вздумай показывать.
Словами не передать, какую радость я испытал, читая обрывочные записи Семена. Знать бы только, что он жив, что живы Ваня и Клара. Остальное неважно.
Прошло полгода.
Так и не получила от Вити ни одного письма.
Сдается мне, мои послания не проходят цензуру Булычева.
Вчера узнала от Ирмы, что есть одна девушка в ауле, через которую можно отправить письмо.
Стоит ли рисковать? Случись что, на кого я оставлю маму, Давида, Каролину? Страшно. Как страшно жить.
Ваня прислал письмо с просьбой передать Ладе.
“Дорогой брат Виктор.
