Весна пришла. Какое счастье! Хочется расцеловать весь мир. Клара… Думаю о тебе каждый день. Далекая моя, любимая…
Брожу вдоль Волги и слышу твой голос. Я говорю тебе о любви, а ты смеешься. Ты смеешься, я хватаю тебя за талию, прижимаю к себе, целую. Руки тоскуют по тебе, тоскует плечо, привыкшее к тому, как ты кладешь на него голову. Сидим на берегу, ты напеваешь песню.
Сегодня ночью особенно грустилось. Я сидел у открытого окна, и вдруг стало так нестерпимо больно, что захотелось молиться, как бабушка когда-то – на коленях, перед свечой. Свечи не нашел. Встал на колени перед кроватью, опустил голову на матрас.
Слова молитвы не шли. Так и стоял на коленях, пока не онемели ступни. Заполз на кровать, заснул только к утру.
Убеждаю себя, что разлука – лишь испытание, данное нам. Наше чувство станет глубже, ровнее. Мы обязательно встретимся, я верю в это, дорогая Клара.
У Булычева горел дом. По всем признакам, поджог. Никто не спешил на помощь.
Булычев кричал, что произошла диверсия.
– Паразиты, воды, воды несите!
Я увидела, что Шталь бежит с ведром. Аркадий Германович… Понимает же, что несдобровать, если председатель обвинит в бездействии.
Прибежал Рихтер:
– Пойдем за водой! Берите ведра!
– После того, что он сделал? Ни за что! Пусть все дотла сгорит.
– Узнает, что стояли, глазели, – со свету нас сживет.
Когда мы принесли воды, Шталь уже выломал окно, и мы увидели огромное пламя.
– Уж я найду! Убью! Убью!
– Да с чего вы взяли, что поджог?
– Молчать! Я всех вас, иродов… Вы у меня… Я вам жизни не дам.
– А до этого что, жизнь была? – шепнул нам с мамой Рихтер.
Пожар потушили только к утру. Даже если что и уцелело из вещей председателя, едва ли это пригодно к использованию. Поделом! За все его зверства! Жаль только, что сам цел и невредим.
Продолжаю ходить в госпиталь. Любимый мой пациент – Михаил. К нему хожу особенно часто.
Мише девятнадцать лет. Полгода на фронте – и лишился половины ноги.
Гангрена ползет дальше, предстоит повторная операция.
Больно мне смотреть на Мишу.
Как бы я вел себя на его месте?
Нога – еще полбеды. У Миши сильно упало зрение, ничего не видит.
Безмерно радуется моему приходу. Искренне, по-детски. Просит читать ему.
– Почитаешь мне, Виктор?
Родители Миши умерли, когда он был маленьким, бабушка – в начале войны. Проводила на фронт и не дождалась.
Все в госпитале любят Мишу. Меня, можно сказать, к нему приставили. “Сидите, Виктор. Очень Михаил вас полюбил. Ему нужен близкий человек рядом”.
Остается только гадать, полюбил ли и меня Михаил, но вот с кого он глаз не сводит, так это с медсестры Тоси. Не знаю, различает ли Миша ее черты, но просит Тосю постоять рядом, подержать его за руку. Тося кокетничает, подает Мише надежды.
К семинарам готовлюсь по ночам или утром перед занятиями. А после пар бегу в госпиталь – знаю, что Миша ждет.
С Борей теперь почти не видимся. Он или на заводе, или пропадает с девушками. Перестал запоминать их имена. Что толку? То с одной гуляет, а через неделю приводит другую знакомиться. Что поделать. Борис человек непостоянный.
Кто-то видел Михалыча у дома председателя в день поджога. Все из-за меня! Все беды из-за меня!
Вчера первый раз пришел на занятия неподготовленным. Несколько ночей подряд сидел возле Мишиной койки. Отчего-то казалось, что, стоит мне уйти, он умрет. Как мое присутствие могло сказаться на его самочувствии? Не знаю. Все думалось, пойду домой спать, вернусь утром и услышу то самое, страшное.
Сидел на семинаре, пытался собрать мысли в кучу. Безуспешно.
“Вам есть что сказать, Виктор?” – это ко мне обратился преподаватель.
Мне нечего было сказать.
“Так и будете молчать?”
Я опустил голову.
“Как знаете, Славинский, как знаете. А решил было, вы собрались в науку”.
Я с трудом досидел до конца занятий.
Медсестра говорит, за жизнь Миши можно не беспокоиться, идет на поправку.
Сегодня видела, как из каморки председателя выпорхнула Бруна. В который раз поразилась, какой красавицей она стала!
Я пошла за ней, нагнала, окликнула:
– Бруна? Ты была у председателя?
Бруна усмехнулась.
– Может, и была. А тебе какое дело?
Мне хотелось рассказать ей, что произошло тем страшным днем, но слова застряли в горле.
– Будь осторожнее.
Она вскинула брови, мотнула своей роскошной гривой:
– Поздно осторожничать.
И ускорила шаг.
Тонкая звонкая Бруна. Как представлю, что ее нежной смуглой кожи касаются грязные пальцы председателя… Я мысленно помолилась за нее и послала Булычеву проклятья. Пусть этот хрыч провалится сквозь землю, чтоб ему пусто было.
Посмеялась бы Клара, увидев, с каким серьезным лицом я читал свой доклад, как деловито отвечал на вопросы.
