Беспокоится о нас с матерью, словно мы, а не он на фронте. Я утаил от него, что завод в Саратове обстреливали, что погибли семьдесят человек. Это был уже шестой обстрел. Ваня узнал о случившемся от товарища. Писал, чтобы не смели от него ничего утаивать, иначе он перестанет доверять нашим письмам.
Этой ночью ко мне постучалась Бруна. Пустой взгляд, ее трясло, на лице ссадина, на руках синяки.
– Попала под горячую руку. Он занят, конечно, занят… Кто я такая? Кто я такая, кто я такая… Как я додумалась прийти. На что рассчитывала?
– Он избил тебя?
– Сама виновата. Глупая. Какая я глупая.
Ночью она бредила.
Я сидела рядом.
Утром она проснулась и скорее за живот.
– Он не шевелится. Не шевелится.
Я приложила руку к ее животу.
– Не шевелится. Он умер! И я умру.
Она взревела. И от этого стона у меня все внутри сжалось. Стон умирающего животного.
Попросила маму привести кого из женщин-казашек, пусть посмотрит.
Пришла старуха, шепнула на пороге:
– Пахнет смертью.
Я попросила не говорить такого при Бруне.
Мне нужно было идти на полевые работы. Оставила маму смотреть за Бруной. Давид последит за сестренкой.
Бедная, бедная девочка, бедная Бруна. Потеряла ребенка. Но куда бы она сейчас с дитем? Может, теперь председатель ее оставит и она рано или поздно сможет жить дальше?
Шталь был в соседнем ауле.
Говорит, дома там настоящие, с окнами и крышей. И чтоб дров найти, не приходится за десять километров идти. И река, говорит, рядом. Можно рыбу ловить.
Да к чему он нам это рассказывает? Наша жизнь от того не слаще, что у соседа трава зеленее. Нам бы обратно – домой, на Волгу.
Налепили кизяка, чтобы было чем топить зимой.
Бруна повесилась.
Захожу в палату. “Смотри, Михаил, что я тебе сегодня принес”.
А койка пустая. Бегом к Тосе.
– Где пациент наш?
– Увезли.
– Куда?
– Ночью температура поднялась, бредил.
– Отведи к нему.
– Егор Палыч запретили.
Ушел я ни с чем. Эх, Мишка, Мишка. Нам столько еще обсудить с тобой нужно, о стольком поговорить. О Пастернаке, Бабеле, Лермонтове… Ты уж меня не подводи.
Больше в госпиталь ни ногой. Потерял я своего дорогого пациента, своего Михаила. Не смогу больше приходить сюда.
Говорят, подошли к Сталинграду. До Саратова рукой подать! Новости до нас доходят с большим запозданием. Бывает, Шталь что перескажет.
Аркадий Германович часто напевает на немецком, я выучила две строчки:
Лишь бы враг обошел стороной родную землю!
В воздухе пахнет осенью.
То ли ранняя осень, то ли мягкий свет ламп в чужих окнах, то ли рюмка водки, выпитая за ужином, но сегодня я сентиментален. Отчего душа замирает, когда последние отсветы пурпурного заката скрываются за горизонтом?
Теперь и мы на границе с фронтом.
Поехал в Энгельс забрать книги. Возле дома встретил Галку. Она, завидев меня, опустила голову так, что волосы закрыли лицо, и засеменила прочь, тряся головой.
Я хотел было окликнуть ее, но передумал.
– Странненькая она. С тех пор, как удавиться пыталась, все с ней осторожней, – сказал сосед.
– Галка? Удавиться?
– Ты что, не слышал? Прошлой зимой это было, она еще записку оставила: “Из-за неразделенной любви”. Вы уже уехали с Аллой Акимовной.
Сердце мое забилось чаще.
– Кто же это любовь ее не разделил?
– Да кто ж ее знает.
– Погоди, а ты сам откуда знаешь?
– А как не знать. Она почтальоншей у нас.
– Почтальоншей? Галка?
– Видать, мать пристроила. Мать – почтальонша, дочь – почтальонша… Почти династия.
Я напрягся. Галка, письма… Нет. Галка же не сумасшедшая? Или… Одно дело школьные годы, и совсем другое… От внезапного осознания я остолбенел.
Галка!
Я побежал к ее дому и постучал. Никто не открыл. Я стучал и стучал, готов был выбить дверь. Если мои догадки верны, я придушу ее собственными руками.
Открыла тетя Шура.
– По голове себе постучи.
Я не ожидал, что откроет она, и растерялся.
– Извините…
– Пошел вон.
– Отчего так резко?
– Мало тебе? Хочешь, чтобы она того?
– Простите?
– Хватит строить из себя интеллигентишку. Простите, извините. Еще мне не хватало, чтобы она снова в петлю из-за тебя полезла. Чего пришел, спрашиваю?
– Мне надо поговорить с Галк… С Галиной.
– Хватит, наговорились.
– Вы тогда решили, что она из-за меня?..
– Галка не семи пядей во лбу, у нее что на уме – то на языке. Я как эту дурынду из петли достала, нахлестала по щекам да велела мне все рассказать. Неразделенная любовь, тьфу. Она-то знаешь как писем от тебя ждала. По ней сразу все видно. А ты, паршивец, не ответил. Но я тебя не виню. Галка дура, не гляди, что моя дочь. Я бы тоже ей не отвечала.
– Зачем вы так…
