Я так увлекся, что забыл и про лопату, и про картошку. Поэзия – страшная вещь.
Около трех часов дня Боря проснулся. Оставалось работать два часа (мы начали в семь утра и к пяти вечера могли быть свободны).
– Воды…
– Воды ему! Я тут за двоих упираюсь, а ему воды. Вон, в кустах.
Боря был на удивление свеж. Напился воды и взялся за лопату. Работал он шустро. За два часа сделал едва ли не половину того, что я за весь день. Работали молча.
– Сан Саныч заметил?
– Не заметил.
– А девчонки?
– Кто их разберет.
Сдали лопаты. Идем молча.
– Чего это нашло на тебя, Боря? Учти, я впредь работать за двоих не намерен.
Боря остановился.
– Такое больше не повторится. Друг детства у меня был один-единственный.
И пошел быстрым шагом. А я так и остался стоять. Он обернулся, крикнул.
– Спасибо тебе, Витя.
Неделю назад он рассказывал, что пришло фронтовое письмо от друга. Идут в атаку. Вот я дурак.
Не за что, Боря.
Не за что.
Бои страшные в районе Сталинграда.
Фугасками потоплена баржа, дожидавшаяся отправки из Саратова в Красноармейск. Баржа горела, переломилась пополам. Огромное число погибших. Пишу, и в голове не укладывается. Числа есть, людей нет.
Едва проснувшись, в полузабытьи остро чувствую жажду любви, нежные синие глаза напротив и беспредельное счастье. Я слышу до боли знакомые звуки – ты играешь для меня, а за окном небо голубое-голубое, даже забываю, где я. Пространство и время – все сливается воедино. Но я просыпаюсь, и нужно жить. Жить, не зная, повторятся ли минуты счастья. Проснулась и расплакалась. Слезы детские, горькие льются из глаз… О чем же плачу? О юности – отобранной, растоптанной. О том, что никогда мне отныне не быть беззаботной, по-детски наивной, мечтательной. Пройдет… Все пройдет…
И до женщин дошла очередь. Булычев сообщил, что все женщины с шестнадцати до сорока пяти подлежат мобилизации[44].
Я поблагодарила Бога за то, что у меня есть Каролина. Тех, у кого дети младше трех лет, пока не трогают. Но сколько детей останутся без матерей!
Мужчины, ушедшие в январе, обманывались, что уходят ненадолго. Женщины знают, что могут не вернуться. Хоть от нас и пытаются скрыть, ходят слухи, в каких условиях работают трудармейцы.
Каролина спасла меня от верной смерти в шахте или на лесоповале.
Паулину забирают. Ее дочке Лизе уже четыре. Норма умерла в конце прошлого года. Я не писала. Это произошло тихо и незаметно.
Я хотела бы взять девочку к себе, но на мне Давид и Каролина. Разве смогу я прокормить троих?
Лизу определят в ближайший детский дом в соседнем колхозе. Этот колхоз гораздо крупнее нашего. Я обещала Паулине, что буду навещать девочку и рассказывать ей в письмах обо всем.
Пришла проститься с Паулиной. Она крепко прижала дочку единственной левой рукой, целовала и целовала детские щечки. “Счастье мое, доченька. Родная моя. Мама скоро приедет, мама тебя не бросит”. Все плакали.
Солдат крикнул, что пора. Я взяла Лизу за руку. Она привыкла, что мама уходит работать. На ее личике не было слез. Паулина шла, не оборачиваясь. И все же не выдержала. Сколько боли во взгляде!
Повезли детей в детский дом. Я поехала с Лизой.
Когда настала пора прощаться, она обхватила мои ноги руками: “Не уходи”.
“Здесь другие детки. Вы будете играть”.
Я сидела с ней в коридоре, качала на руках. Она заснула, я отнесла ее в койку. Скоро она проснется в незнакомом месте. Бедная малышка. Представляю страх в детских глазах. Говорят, дети быстро ко всему привыкают, но разве должны дети к такому привыкать?
Ирму и Эмму увезли обеих. Мать и дочь.
Все в унынии.
Захожу, мама плачет.
Увидела меня, вытерла скорей слезы.
Перед ней свечка и папин портрет. Я бережно храню нашу с Витей фотографию. Стоит закрыть глаза – передо мной его лицо.
Что бы ни случилось, Витя, я никогда не забуду твои черты. Мне бы очень хотелось, чтобы ты это знал.
Мы продолжаем традиции, чтобы сохранить хоть что-то. Вчера к детям пришел Пельцникель. Ворвался в дом в овечьем тулупе, в огромных сапогах, с кнутом в руке, с длинной бородой. И давай страху нагонять. Кто себя плохо вел? Кто шалил?
И кто бы это мог быть? Наш Даурбек! С таким смешным акцентом допрашивал детей.
Они так и разбежались от страха по углам – поверили. Теперь в Казахстане свой Пельцникель, казахский. А Даурбек так ловко кнутом орудует. Щелк – смел кружку со стола. Щелк – шапка слетела с полки. К поясу привязаны длинные цепи – всё думали, как бы их приспособить. Цепи волочатся по земле. Лязг, шум, детские крики.
Ветра здесь сильные. Хожу по сугробам в подбитых сапогах – повезло мне, Шталь принес. За стоячим воротником прячу лицо, а оно все равно обветрено, губы потрескались. Скорее бы весна.
