Мне хотелось потрясти ее за плечи, крикнуть: “Очнись! Это добром не кончится”. Но разве она меня послушает?
Прихожу отмечаться, Булычев на меня и не смотрит. Молюсь, чтобы так было и впредь.
Что случилось с Михалычем – никто не знает. Как сквозь землю провалился. Мне хочется верить, что он сбежал. Что я не причастна к его погибели.
Экзамен предстоял сложный. Я стоял в коридоре, не решаясь войти в аудиторию. Боря похлопал меня по плечу. “Ладно, ты стой, я пойду на разведку. Вернусь, доложу обстановку”. И пошел сдавать в числе первых. С ним староста Вера (а как же) и еще три девушки. Ну, думаю, и смельчак Боря. Сколько он там сидел? Не меньше часа. Выходит с высоко поднятой головой. “Что я тебе говорил?” Неужто, думаю, на отлично сдал. Боря тычет мне в лицо зачеткой. “Трояк! И стоило так себя изводить?”
Я высказал Боре свои поздравления и зашел в аудиторию. Отвечала Вера. Она монотонно читала с листа написанное, не разделяя предложения интонацией. Преподаватель кивком головы показал на билеты. Я вытянул листок, мельком взглянул на вопросы, улыбнулся и сел за первую парту. Писал от силы минут десять. Ответы я знал наизусть. “Кто следующий?” Желающих не нашлось. И после Веры пошел я. Преподаватель посмотрел на меня. “Славинский. Ну, рассказывайте”. Я положил перед собой листы. Преподаватель забрал их себе.
– Вы давайте не по написанному.
И я начал не по написанному. Отвечал лихо. Он прервал меня, стал задавать вопросы из других тем.
– Что ж, Славинский. В следующий раз готовьтесь лучше. В порядке исключения.
И поставил отлично.
Был во МХАТе на “Кремлевских курантах”. Рад безмерно. Очень доволен игрой.
В понедельник пришел в госпиталь. Какое-то непривычное оживление. Пришли актеры театра. Вечером дают спектакль в столовой госпиталя. Тяжелобольным, прикованным к койкам, актеры устроили персональные концерты. Из палат доносились песни.
А сегодня утром на глаза попался “Литературный современник” за сорок первый год. Открыл содержание – раздел посвящен столетию Лермонтова. Миша любит его стихи. Он его тезка – Михаил Юрьевич. “Мцыри, какая сильная вещь, Виктор, правда?”
Взял журнал с собой в госпиталь. Читаю Мише: “Лермонтов предвидел неизбежность ранней гибели”.
– Вот и я предвижу, – сказал Миша.
– Ты это брось, – говорю.
Ему опять стало хуже. Гангрена, гадина, ползет выше.
Пытаюсь убедить Мишу, что мы справимся. Он слабо улыбается. И, кажется, совсем меня не видит.
Год! Война перевернула нашу жизнь с ног на голову. И нет ей конца и края.
Летом жить гораздо легче. Весь день провела в поле. Работать мне нравится. Платы мы не получаем, хорошо, если кусок хлеба. В полевых работах участвуют только женщины-немки, казашки на поля не ходят. Отчего так? Такие у этого народа обычаи или только в нашем колхозе так заведено? Кто разберет. На колхозном собрании колхозник-казах поднял вопрос о привлечении казашек к работам.
Немки молчат. Не хотят портить отношения с местными жителями.
Немцы рвутся к Волге, к Саратову. Каковы их цели? Лишить Москву и Ленинград хлеба и нефти, должно быть, так.
Миша сегодня не в духе.
Сижу, рассказываю ему о Бориных любовных похождениях, а он вдруг: “Вить, тебе заняться нечем, в самом деле? Ходишь сюда и ходишь. Лето на дворе, девушки в платьях, а ты здесь прописался. А ну вон из госпиталя”.
Может, зря это я про Борю начал? Обычно Миша слушает с интересом, смеется. Стараюсь пересказывать Борины истории так же весело, как это делает сам Боря. Сказал Мише, что мне нравится его общество и что я буду продолжать ходить.
“А у меня ты не спросил? Мне твое общество нравится?”
Я на Мишу не сержусь. Ему становится все хуже. Оттого и настроение паршивое.
На выходные Боря зовет в поход.
Говорит, возьмет с собой все необходимое. А я… А что я?
Возьму пару книг, чтобы ранним утром, пока Боря спит, читать на свежем воздухе. Боря собирается брать с собой аккордеон, чтобы играть по вечерам.
Что ж, пусть берет. Да вот только пусть сам его и тащит.
Беременность Бруны всем заметна.
Булычев потерял к ней интерес. Она сторожит его, как собачонка.
Бедная девочка.
Немцы подошли к Сталинграду.
Семен ожесточен. В каждом его письме о том, что он мечтает уничтожить фашистов, передушить всех до единого голыми руками.
Приводит стихи Симонова:
Письма Вани не такие эмоциональные. Ваня описывает происходящее спокойно, без подробностей. Все спрашивает, как справляемся.
