Водитель ничего не ответил своей пассажирке и, развернувшись, поехал в обратном направлении.
Яна специально попросила его остановиться немного поодаль от дома Ермаковой и разрушенного дома, в развалинах которого она намеревалась работать в ближайшее время. Ей не хотелось, чтобы свет фар привлекал к себе внимание — в доме Евдокии Федоровны вполне мог кто-то оказаться. Неудачник Леня, например.
Милославская двинула вперед. Она шла неслышно — ноги ее, обутые в кроссовки, мягко ступали по тропинке, устланной травой. Джемма бежала чуть впереди, высунув язык и обнюхивая дорогу впереди себя.
Улица быстро закончилась. Гадалка завернула за угол. В окнах ермаковского дома было темно. От него веяло чем-то недобрым, и Яна опустила взгляд, не желая впадать сейчас в меланхолию.
— Ну вот и все, — тихо сказала она, остановившись метров через двадцать, — пришли.
До руин оставалось не более пятнадцати шагов. Собака вела себя спокойно. Милославская посчитала это хорошим знаком и, достав фонарик и включив его, посветила впереди себя.
— Идем, — скомандовала она.
Собака подчинилась. Яна попыталась построить план ближайших своих действий — да, сначала она возьмется за то, что осталось от дома, то есть его развалины, а потом за двор и надворные постройки, вернее, за то, что они теперь собой представляли.
Несмотря на то, что Джеммино поведение не предвещало никакой опасности, гадалка пустила ее впереди себя и выключила фонарик.
— Не ищи ничего! — приказала гадалка. — Посмотри просто, нет ли чужих.
Собака посмотрела на хозяйку вопросительно, даже удивленно, как бы говоря: «Я тебе и так могу это сказать», но приказанию подчинилась, зная, что Яна ее все равно умнее и мудрее, опытнее. А опыт подсказывал Милославской, что излишняя осторожность ей еще никогда не вредила.
Животное утонуло в темноте развалин, оставив Милославскую наедине с самой собой. Теперь-то Яна и почувствовала себя жутко. В одном из ближайших дворов заливалась собака. Но не она заставляла женщину переживать неприятные ощущения. Казалось, кроме этой собаки и на время исчезнувшей Джеммы, во всей деревне и не было никого — так везде было темно и дико.
Минуты через две, которые гадалке показались часом, овчарка вернулась. «Все тихо», — говорили ее сверкавшие в темноте глаза.
— Прекрасно, — тихо произнесла Милославская и двинулась вперед.
Она принялась заглядывать в каждый угол и не угол, который только находила, благословляя при этом свой фонарик, позволяющий ей рассматривать даже мелочи.
Впрочем, мелочей, да и не мелочей, тут было немного. Неизвестно кто, бывшая хозяйка дома или его покупатели (скорее, первая), а может быть, и неугомонные односельчане позаботились о том, чтобы практически ничто, пригодное к жизни, не осталось доживать свой век невостребованным. Тем не менее гадалка искала, не теряя надежды.
В первые же мгновенья она и Джемме дала приказ искать, и та рьяно стала обнюхивать каждый уголок, а как только что-то попадалось ей под нос, брала в зубы и с гордым видом подносила к хозяйке, на что та недовольно отвечала:
— Фу, брось! Ищи лучше.
Что следовало искать, она и сама не знала, но сердце подсказывало ей, что нельзя опускать руки.
Через некоторое время Яна скомандовала собаке:
— Идем во двор! — и выбралась наружу.
Нервы Милославской были напряжены до предела. Она села на корточки и закурила. Собака же сразу принялась рыскать. На какое-то время она исчезла где-то в темноте.
Неожиданно из глубины заброшенного теперь полуразрушенного сарая раздался ее сдавленный вой. Яна привстала, зажгла фонарик.
— Где ты? — тихо спросила она, водя им из стороны в сторону и пошла в направлении раздающегося звука.
— Джемма, Джемма, — звала Милославская.
В голосе ее слышалась радостная тревога.
Она приоткрыла дверь, которая позволяла проникнуть туда, что, казалось, вот-вот готово было рассыпаться, и, сгорбившись, вошла внутрь. Под ногами было мягко. Осветила — внизу земля, рыхлая, будто перекопанная. Яна ухмыльнулась.
Джемма скулила именно здесь. Она проникла внутрь через неширокую щель и, кажется, что-то нашла.
Гадалка осветила силуэт собаки.
— Что там? — спросила она и увидела, как Джемма, упираясь изо всех сил лапами, зубами тянет что-то заваленное грудой досок.
Милославская подошла ближе, вытянула вперед руку с фонариком и попыталась увидеть, с чем так усердно борется собака.
— Что это? Тряпка? — еле слышно проговорила она и, почти плача, протянула: — Джемма, ну что ты в самом деле? Брось!
Однако овчарка не собиралась сдаваться. Она тянула тряпку изо всех сил, пока наконец не заставила доски с грохотом обрушиться, а находку — выскочить из-под них.
Милославская машинально закрыла руками уши и, сморщив лицо, сквозь зубы проговорила:
— Тихо! Что же ты натворила?!
Она отняла руки от головы и прислушалась. Собаки, давно уже беспокойные, залаяли громче. Джемма открыла было пасть, чтобы ответить им гневным рыком, но Яна, нахмурившись, тут же пригрозила ей и овчарке волей-неволей пришлось смириться.
Через минуту все стихло. Джемма по-прежнему держала в руках кусок тряпки.
