- Получили новые моторы. Разгружали их техники, механики. На ура! А разгрузить должен был своими силами батальон аэродромного обслуживания. Вот и позовите сюда командира аэродромщиков да приструните его.
Потышин согласно кивнул головой, однако Вихаленя видел, что думает он о другом.
- Между прочим, я буду докладывать об этом в дивизию.
- Ваше право. Ваше... - казалось, задумался Потышин. - Кстати, заразных болезней много?
- Совсем не было.
Прохаживаясь возле стола, Потышин радовался, что Вихаленя разговорился.
- Оружейницы приходят в медпункт?
- Редко. Все здоровые.
- А венерические болезни были?
Вихаленя с усмешкой посмотрел на Потышина.
- А это вам зачем?
- Ладно. - Потышин сел за стол. - Вы в полку давно, можно сказать, ветеран. Наверное, были случаи, когда, скажем, приходил к вам летчик и просился освободить его от боевых вылетов.
- Были случаи... Сделал, например, летчик пять боевых вылетов, - Вихаленя задумался. - Вы понимаете, что значит пять боевых вылетов на истребителе, да еще с воздушными боями? - он навалился на стол и в упор уставился на Потышина. - Это вам не пять протолоков настрочить. Заруливает летчик на стоянку, а плоскости изрешечены, фюзеляж иссечен осколками. Пульс сто двадцать, слизистые сухие, сам весь дрожит. Падает тут же, под плоскость, отдыхает. Но уже получена новая боевая задача, и через несколько минут снова надо лететь. Летчик подхватывается и опять лезет в кабину. Тогда смотришь, кто может - пожалуйста, а кто хочет, да не может - того в сторону. Сам, вот этими руками, вытаскивал летчиков из кабины. Такие случаи были в прошлом году на Курской дуге.
Потышин глубоко вздохнул. Что значит воевать в воздухе! Там тебе и слава, там и награды.
- Так велика нагрузка на летчика в полете! - вскочил Потышин из-за стола. - Значит, мы здесь, на земле, должны заботиться, чтобы у летчика все было хорошо. Все! Вы, я, техники, механики. Правда? Все должны помогать. А как получается? Какой-нибудь механик может... Я сейчас покажу... - он открыл двери в стене, про которые только что спрашивал Вихаленя. - Два часа бьюсь, а он знай бубнит: больной да больной. Это правда? Скажите, доктор, это правда?
Вихаленя подошел, остановился на пороге, присмотрелся через плечо Потышина.
- Дубовик?
Механик из третьей эскадрильи с забинтованной шеей встал с табурета.
- Здорово получается,- прохрипел он.- Вы послали в лазарет, а очутился я тут...
Потышин затворил дверь.
- Разве его можно здесь держать? Он же больной! - возмутился Вихаленя.
- В этой землянке вопросы задаю я. Ясно?
Вихаленя остолбенел. Не мог вымолвить ни слова.
Потышину же показалось, что только теперь доктор его понял.
- Он у меня заговорит, елки-палки. Я оформлю... - Он сел за стол. - Сама тяга управления в самолете во время полета не отцепится. Ее надо на земле, на стоянке отцепить. Это рука Дубовика. Он механик семнадцатой машины. Слыхали, что говорил в классе Щербатенко? Летчик сел только потому, что был над аэродромом. А если бы над полем? Тогда что? Катастрофа! - Потышин поднял глаза на Вихаленю.
Тот вздрогнул, кулаки его сжались.
- Вы говорили с инженерами и летчиками? Они подтверждают, что это работа Дубовика? - просипел он. - Нет? Они что, не могут разобраться?
- Мы обязаны помочь им разобраться.
- В помощники подался? Хорош помощник! - Вихаленя показал на дверь. - Больного механика в лазарет! - вдруг закричал он. - А тебя... Тебя я оформлю в психиатрическое отделение госпиталя! - Встал и, круто повернувшись, вышел из землянки.
Потышин бросился за ним. Уперся руками в дверь. Что наделал? Называется, помог летчику! Этот эскулап такого здесь наговорил... А что будет, когда обо всем узнают Пищиков, замполит Синявский? О, этот Синявский!
Собрав со стола исписанные бумаги, скомкал, поджег их в печурке. Открыл дверь.
- Дубовик, сейчас же в лазарет!
Услыхав шаги механика, отвернулся и открыл ящик стола. Вынул папки и стал перебирать бумаги.
Вихаленя, выбравшись из темного тамбура, подался в обход каптерки. Ветер рвал полы шинели, бил в лицо, а он, казалось, не замечал этого и шел куда глаза глядят, не разбирая дороги, утопая в снегу выше колен.
"Вот для чего вызывал Потышин... Не выйдет!"
В груди все горело.
Вскоре он выбился на взлетную полосу в самом конце аэродрома, остановился. С полей дул пронзительный ветер. Вихалене вдруг почудилось, что ветер донес запах сирени.
Весна!
Вспомнил родное село, отца. Это он научил его в конце февраля, в завируху, угадывать тонкие запахи весны. Как только снег начинает пахнуть сиренью, тепло не за горами.
И мать обычно хорошо чувствовала эти запахи. Вспомнилось, как она первый раз провожала его на учебу в город. Загорелая, с перевяслами и серпом на плече, босая, с исколотыми ногами, шла до границы деревенских полей. Поправляя платок, подбадривала:
- Иди, сынок, учись...
Голос ее и теперь прозвенел у него в ушах. А может, это ветер просвистел?
