Затем я обратился к Доке с просьбой: дать нам в каждое подразделение по воину, знающему город и могущему быть проводником.
— Так есть и немало, — опередив его, ответил командир бригады. — Пошлем вместе с четами.
Коснусь одной встречи, последовавшей за работой на местности и оставшейся в памяти ярко, на всю жизнь.
При возвращении на КП ко мне подошел югославский воин и на чистом русском языке спросил:
— Какое у вас звание?
— Подполковник.
— Извините, в 1941-м году погон в Красной Армии не было, вижу их впервые.
— А вы, что, служили в красной Армии?
— Да. В 1937-м году окончил Рязанское пехотное училище, войну начал в Белоруссии командиром стрелковой роты. В августе под Смоленском раненый попал в плен. Увезли в Австрию, после излечения вместе со многими пленными работал на заводе рядом с Винер-Нойштадтом. Группой удалось нам бежать в Югославию и вступить в партизанскую бригаду в сентябре 1942-го года. Вот уже два года в югославской армии.
— Должность?
— Командир взвода.
— Что же, возвращайтесь в Красную Армию.
— Еще рано. Надо получить от командования НОАЮ характеристики и, когда здесь будет советское посольство, через него вернуться в СССР.
— Были в партии?
— Был. А теперь более года — югославский коммунист.
— А много наших в НОАЮ?
— Сотни. И все бывшие пленные.
Я его обнял, пожелал боевых успехов и возвращения на Родину. Он прослезился.
У меня сжалось сердце. Как только не расправилась с судьбами советских воинов, в том числе командиров, многих коммунистов, навязанная нам война! Невольно вспомнился июль 1942-го года, когда я, раненный и обгоревший, лежал без сознания во ржи. Его участь могла быть и моей участью. Или еще хуже.
Жаль, что из-за спешки, не записал фамилию этого мужественного человека.
Приближалась артподготовка. Ей предшествовала дымозавеса для того, чтобы под прикрытием ее сделать проходы для танков в минных полях. Их успешно устроила инженерно-минная рота старшего лейтенанта Ткаченко: в полосе бригады было одно поле и требовалось четыре прохода. Вслед за ними прогремели четыре взрыва: эта же рота обрушила берега противотанкового рва для прохода танков в четырех местах. Здесь особо отличился саперно-минный взвод под командованием гвардии младшего лейтенанта Федюхина, сделавший по два прохода в минном поле и во рву.
В 12-ть часов с минутами началась артиллерийская и авиационная подготовка. От нашей бригады в полосу наступления 1-го мотострелкового батальона привлекались к ней минометный батальон и минрота 3-го батальона. Штурмовики ИЛ-2 волна за волною наносили удары по позициям артиллерии гитлеровцев, занимаемым в парках, в лесах и за Савой. Авиация фашистов не оказывала сопротивления, так как в воздухе господствовали истребители 195-й авиадивизии.
Наш 1-й мотострелковый батальон с 9-ти с половиной часов и до начала общей атаки нанес поражение противнику за рвом у Баницы и продвинулся всего на 150 м в оборону противника, где и бал прижат к земле сильным огнем всех видов.
(В книге А.Ф.Толубко и Н.И.Барышева «На Южном фланге» на с. 313—314 использование 13-й бригады при штурме Белграда описано неточно, а обвинение в адрес Ковалева ошибочно).
Теперь мы наблюдали за ним и 36-й бригадой, атаковавшей правее. После овладения передним краем, продвижения 36-й бригады вперед и выхода ее на линию батальона, он возобновил атаку и пока не отставал, несмотря на отсутствие у него танков. К 13-ти часам он продвинулся на 400 м.
— Вот сейчас бы и нам ударить, успех был бы гарантирован, — высказался Федоров.
— У вас в штабе, Обатуров, принято обсуждать действия начальников, — заметил полковник Сергиенко.
— То, что говорит Федоров, — очевидно бросается в глаза. Это — не обсуждение, а право офицера высказывать свои мысли, следуя, однако, полученному приказу, — ответил я.
Комбриг покосился на меня, но промолчал. Эту дерзость я проявил сознательно: пусть знает, что в штабе его бригады — не манекены, а мыслящие офицеры.
Не отвечала радиостанция 2-го батальона, а в 13-ть часов он должен был перейти в наступление на Жарково. Это беспокоило, и я попросил разрешения у комбрига выехать туда.
— Пошлите Федорова.
— А если потребуется власть применить?
— Хорошо, не более чем на час.
Мне часа хватило. По прибытии увидел, что сам комбат и его батальон буквально спят на южных улицах поселка. Комбата Шалапенко я резко спросил:
— Почему не выполняете боевую задачу?
— Понимаете… нет югославов. Я один..
— Задача вам поставлена для выполнения независимого от того будут югославы или нет. Где югославский комиссар, с которым вас свел Федоров?
— Не знаю.
— Почему не договорились? Молчание.
— Старший адъютант батальона?
— Я — старший лейтенант Осадчий.
— Где югославский комиссар?
— Рядом через стенку.
— Командуйте, а капитан Шалапенко уедет со мной. Полчаса вам сроку, чтобы начать наступление.
При выходе я встретил командира 4-й мотострелковой роты, отличавшегося в боях не раз, старшего лейтенанта Федора Андреевича Березнева и с укором сказал:
— Эх вы, вояки! Спите вместо того, чтобы воевать как все.
