Часто попытки отдельных артистов привнести элемент переживания в строгий режиссерский рисунок Мастер прерывал просьбой «не красить» ту или иную реплику…
Особенно запомнилась одна из репетиций «Маленьких трагедий», где актеры сидели за столом и при этой фронтальной мизансцене должны были ритмично, в такт музыке Шнитке, вооружась имеющимися на столе предметами — ножами, вилками, а также пальцами рук, издавать соответствующие звуки, ударяя по стеклянной посуде и по столешнице. Актеры не могли или не желали полностью включиться в эту игру, и тогда сам Мастер взлетел на сцену и стал показывать, как и что надо делать, проявляя при этом чудеса музыкальности и артистизма…
В начале 1980-х годов я был занят составлением сборника, посвященного моему старшему другу Эрасту Павловичу Гарину. Я полагал, что воспоминания Любимова, встречавшегося с Гариным и на съемочной площадке, и в жизни, непременно должны войти в книгу. Но в то время я не был еще достаточно хорошо знаком с Любимовым и обратился за посредничеством к человеку, которого знал гораздо ближе, — к Михаилу Давыдовичу Вольпину. Он, в свою очередь, был многолетним соавтором Эрдмана и был дружен как с Гариным, так и с Любимовым. С последним Вольпин был знаком еще с 1940-х годов, когда он и Эрдман, как и ряд других видных деятелей искусств — к примеру, С. Юткевич, Д. Шостакович, — были привлечены к участию в Ансамбле НКВД, подшефному тогдашнему наркому Л. П. Берии. (Воспоминания об этом времени были одним из любимых сюжетов в устных рассказах Любимова.)
Любимов согласился поделиться воспоминаниями о Гарине и назначил нам с Вольпиным встречу у себя в кабинете. Условием встречи был жанр беседы…
За беседой не заметно протекли часа два, в паузах мы попивали коньяк, предложенный хозяином кабинета, и поглядывали в окно, за которым косо сыпал февральским снег, как в стихотворении Пастернака.
— Пуржит, — заметил Любимов. — Можно так сказать, Михаил Давыдович?
— Между словами «пурга» и «пурген» есть что-то общее, вам не кажется, Юра? И не является ли слово «пурген» однокоренным от «пургатория», что в «Божественной комедии» Данте означает Чистилище?
Вышло так, что беседа естественным образом касалась не только Гарина, но и Эрдмана, который был, в свою очередь, излюбленным персонажем любимовских рассказов.
Расшифровку текста я показал лицу заинтересованному, ибо дружившему с объектами беседы и ее участниками, — Сергею Иосифовичу Юткевичу.
— Я читал это как приключения Рокамболя[18], — отозвался он, возвращая мне рукопись.
Юрию Петровичу я подарил оба сборника, куда вошли тексты беседы: книгу об Эрасте Гарине и книгу Эрдмана, где, помимо гениальных текстов драматурга, помещались еще и собранные мною воспоминания о нем.
Помимо «разовых» встреч с Любимовым, были целые недельные циклы, происходившие с периодичностью раз в пять лет. Это были юбилеи нашего общего друга Тонино Гуэрры. На праздники Тонино слетались по его приглашению близкие друзья. Гостей чаще всего размещали в «Гранд-отеле», одном из главных мест действия в «Амаркорде» Гуэрры и Феллини. Обычно нас возили по местам, где состоялись выставки работ юбиляра или открывались спроектированные им новые фонтаны, — в Равенну или Верону, Анкону или Урбино. В этих-то поездках и происходили чаще всего беседы с Юрием Петровичем, вернее, его нескончаемые монологи. Рассказывать и показывать было для Любимова делом любимым и привычным. Его, как говорится, хлебом не корми, но помести в ситуацию, где он может продемонстрировать свое блистательное актерское дарование. То, как Юрий Петрович мог изображать Эрдмана, Довженко, Пырьева или наших партийных руководителей и вождей, не только бывших, но и нынешних, — не снилось ни одному подражателю.
Одним из мероприятий общей программы было посещение кладбища в Римини, на родине Феллини. Я сфотографировал Любимова у могилы Феллини и Джульетты Мазины, где воздвигнут странный памятник работы знаменитого скульптора Помодоро, собрата нашего Церетели.
При рассадке гостей во время застолий Тонино определил участников центрального стола. Эту компанию, помимо самого Тонино, составляли те, кого он отметил по старшинству: Юрий Петрович Любимов, Георгий Николаевич Данелия и Александр Николаевич Коновалов, — так что любой из них мог бы описать это собрание формулой незабвенного И. А. Хлестакова: «Там у нас и вист свой составился: министр иностранных дел, французский посланник, английский, немецкий посланник и я…»
Когда Юрию Петровичу исполнилось девяносто лет, Гуэрра подарил ему одно из своих удивительных произведений, на создание которого его вдохновил железнодорожный фонарь, увиденный им на станции Астапово, вблизи Ясной Поляны, — это были кованые фонари изящной формы, несмотря на свои немалые габариты. Любимов же сделал встречный подарок другу — поставил изумительный спектакль «Мед» по поэме Гуэрры.