Искусство Любимова, составившего целую эпоху в истории нашей культуры, было и останется струей чистого кислорода, которая питала жизнь не одного поколения зрителей.
Надпись на книге Ю. П. Любимова «Рассказы старого трепача», подаренной им А. Хржановскому.
В кабинете Ю. Любимова в Театре на Таганке.
Ю. Любимов на могиле Ф. Феллини и Дж. Мазины. Римини, март 2005 г. Фото А. Хржановского.
Март 2007 года. На сцене Театра Армии проходит церемония вручения премий Российской национальной академии киноискусства «Ника».
Церемония юбилейная, двадцатая.
С колосников на сцену сыпется «голубой снег». Сценический круг, плавно вращаясь, вывозит на сцену стол, кресло с высокой спинкой, в кресле — человек в скромном сером костюме. Клетчатый плед укрывает ноги человека, уютно устроившегося в этом кресле. Через месяц ему исполнится девяносто лет.
А сейчас ему вручают специальный приз — крылатую богиню Нику — «За выдающийся вклад в киноискусство».
На экране мелькают герои любимых мультфильмов: скромный счетный работник из «Истории одного преступления», Лев по имени Бонифаций, режиссер с всклокоченными остатками волос на макушке из волшебной поэмы о муках и счастье творчества под названием «Фильм, фильм, фильм», Винни-Пух и все, все, все…
Две тысячи человек в зале — молодые и старые, именитые и не очень — встают, чтобы приветствовать автора этих фильмов, великого мастера Федора Савельевича Хитрука.
Когда смолкают овации, он произносит несколько слов, и слова эти продолжают очарование его фильмов:
— Я чувствую себя как Пятачок из «Винни-Пуха», ибо думаю его словами: «Неужели я один мог наделать столько шума?..»
И дальше:
— Я хотел бы поблагодарить своих учителей. И своих учеников. Потому что благодаря им и вместе с ними я пытаюсь все-таки понять, что же это такое — мультипликация, в чем ее секреты и тайны.
Вспоминаю первую встречу с Мастером. Когда я пришел на студию «Союзмультфильм», Хитрук согласился предоставить мне место стажера в своей группе. У него я научился многому. Я ведь заканчивал ВГИК в мастерской художественного фильма у Л. В. Кулешова и А. С. Хохловой, а на «Союзмультфильм» попал, можно сказать, случайно, в виде эксперимента (который длится до сих пор). Директор студии познакомил меня с рыжим плотным и, как мне показалось, весьма строгим мужчиной, которым оказался Хитрук. Обстоятельствами, несколько смягчавшими его внешнюю суровость, были очень красивого коричневого цвета глаза и обаятельная легкая косолапость.
Хитрук мне и говорит: «Вы не должны ничего бояться. Здесь все то же самое, что и в „большом“ кино; та же пленка, тот же монтаж, та же работа с актером, изобразительную часть игры которого берет на себя мультипликатор…» Федор Савельевич верил во врожденную способность каждого проявить себя в роли художника-мультипликатора. На самом деле я не знаю профессии более сложной. И попытка Хитрука научить меня в первый же день премудростям этой профессии была, пожалуй, слишком смелой…
Я не могу сказать, что испытал на себе особую любовь Хитрука. Скорее наоборот. И я хорошо его понимаю. Ведь для Хитрука главным в деле, которым он занимался, было волшебство одушевления. Я же не только не был мультипликатором, но с первых же дней нашего общения продемонстрировал бесперспективность моего существования на этом поприще. Несмотря на это, в результате педагогических усилий Федора Савельевича я вымучил одну сцену, и Хитрук при каждом удобном случае любил вспоминать мое авторство в простейшем, но, может быть, символическом жесте директора цирка, когда тот, указывая на дрессированного льва, произносит: «Бонифаций — это талант!»
Рабочий день на студии начинался в девять часов. Без пяти минут девять Хитрук появлялся на лестничной площадке, нервно дымя сигаретой. Если вы приходили на работу, скажем, в две минуты десятого, стараясь незаметно прошмыгнуть мимо шефа, и даже если вы делали это в первый раз, он бурчал мрачно: «Вечно вы опаздываете…»
В комнате, где, кроме режиссера, сидело еще несколько человек — мультипликаторы, художник-постановщик Сергей Алимов и ассистент режиссера (ваш покорный слуга), — тишина была такая, что жужжание случайно залетевшей мухи воспринималось как грубое нарушение дисциплины. Изредка слышно было только покряхтывание и покрякивание «Самого» — как признак высшей сосредоточенности. В этой атмосфере Хитрук, обычно очень отзывчивый на юмор, мог не понять пусть и не очень удачную, но явную шутку другого.
Так, однажды я во время перекура предложил: «А что, если в какой-то момент навстречу Бонифацию из джунглей выйдет, громыхая цепями, колонна чернокожих рабов, подгоняемых безжалостным надсмотрщиком? По-моему, это оживит действие. При этом рабы могут петь протяжную песню о горечи подневольного труда…»
Присутствовавший при этом Юрий Норштейн, работавший тогда в группе Хитрука, свидетельствует, что Ф. С. на какое-то время погрузился в задумчивость, результатом которой был вывод: «Это может сломать ритм фильма!»