Физик и богослов Виктор Трапезников, кинорежиссеры Марлен Хуциев, Элем Климов, Андрей Тарковский также соприкасались с членами этого круга. А когда в Москве появился Тонино Гуэрра, он, будучи сам превосходным художником и человеком широчайших интересов, был введен с моей помощью в эту среду, в которой ближе, чем с другими, сошелся с Володей Янкилевским и Колей Поповым.
Причем в этих отношениях не было разделения на выдающихся художников и их благодарных почитателей. Нет, отношения были совершенно равноправными, согретыми теплой дружбой, сохранившимися в течение многих десятилетий. Оказавшиеся в этом кругу ученые вдохновлялись творческими поисками нонконформистов, музыкой Шнитке, Сони Губайдулиной, Эдисона Денисова, замечательных джазистов вроде Германа Лукьянова и Владимира Тарасова, Андрея Волконского и возглавляемого им ансамбля «Мадригал», как чуть позже — ансамбля народной музыки, руководимого Дмитрием Покровским… А музыканты и художники с энтузиастом впитывали новые веяния в науке и достижения технической революции. В каждом отдельном случае уровень проникновения был индивидуальным, но срабатывали сами порыв и тяга, которые оборачивались «Атомной станцией» Янкилевского, разложением сюжетов на «единицы действия» Кабакова и Пивоварова, теоретическими построениями, которыми эти и другие художники сопровождали свои работы.
Личное и социально-общественное, реальное и метафизическое, земное и космическое — эти и другие понятия переставали быть оппозициями в философском смысле, но, глубоко пережитые лично каждым творцом, становились основой драматургии в произведениях художников-нонконформистов.
Другой характерной особенностью художников этого круга, и в частности Владимира Янкилевского, был высокий уровень образованности. Художники великолепно знали классическое искусство и жадно следили за всем, что происходило на Западе в области кино, литературы и, конечно, изобразительного искусства.
Однажды мы с отцом решили откликнуться на приглашение нашего знакомого искусствоведа И. П. Лаврова, жившего в Загорянке, чтобы познакомиться с его уникальным собранием альбомов и монографий по искусству XX века. Я сказал об этом Володе, и он выразил желание присоединиться к нам. Надо было видеть, с каким интересом смотрел он и комментировал монографии Пауля Клее, Дюбюффе, Брика — по каждому из этих художников на полке был выстроен целый ряд из различных издании.
Столь глубокое знание классического и современного искусства не могло не отразиться на творчестве Янкилевского, вплоть до органической потребности включать в свои произведения цитаты из любимых художников. Впрочем, Володя, пользуясь этим приемом, как бы посылал привет другим мастерам, использовавшим этот прием в своем искусстве, в частности Шостаковичу, цитировавшему Россини и Вагнера в Пятнадцатой симфонии и «Лунную сонату» — в Альтовой сонате. Так, в работах Янкилевского в разное время мы могли наблюдать перекличку с Рембрандтом в образе его раннего автопортрета или цитаты из Хокусая и Утамаро… Особую любовь и как бы приглашение к цитированию снискал герцог Монтефельтро и его супруга с портретов кисти Пьеро делла Франческа.
(Здесь же замечу, что соблазна вступить в диалог с гением Возрождения не избежал и Володин товарищ из все той же компании Сретенского бульвара — Юло Соостер, захотевший проверить, как будет выглядеть воинствующий герцог, если его выдающийся нос заменить на ухо…)
У природы таланта Янкилевского было еще одно подспорье — феноменальная, прямо-таки фотографическая память на все, что связано с физическим миром, и прежде всего с его изобразительной стороной.
Впрочем, иногда эта память имела неожиданные проявления. Так, во время нашей поездки в Петербург (который тогда еще был Ленинградом) с целью, как это официально значилось в командировочных удостоверениях, сбора материалов для фильма по рисункам Пушкина, я с трудом договорился о нашем походе в Пушкинский Дом, где хранятся рукописи поэта, для того чтобы увидеть эти рисунки в подлинниках. Мы имели отлично выполненные копии, но никакая копия не передаст фактуру бумаги, нюансы оттенков, а главное, ту эманацию, которая исходит от подлинников. Тем более что пушкинские тетради разнообразны по формату, и этим обусловлена специфика композиции текста на странице и сама графика.
Володя же решительно отказался от этого похода: зачем? Я же видел эти страницы и имею полное представление о них. Мне этого достаточно…
Я почувствовал себя сентиментальным буквоедом, но от визита в Пушкинский Дом не отказался… Правда, рассказывал потом Володе о впечатлениях не столько от рукописей, сколько от их хранительницы — Риммы Ефремовны Теребениной, которая долго пытала меня, какую именно тетрадь и почему именно эту я хочу посмотреть…