Юра Соболев был изумительным графиком. Он любил экспериментировать с новым материалом. Когда он познакомился на «Союзмультфильме» с заливочными красками и увидел, что на студии в ходу черная бумага, он стал рисовать пером свои сложные композиции в этой оригинальной технике, обычно ограничивая себя тремя цветами: белым, красным, голубым.
Когда в нашей работе над фильмом укоренился принцип широкого цитирования классической живописи, Соболев (как, впрочем, и Соостер) оказался бесценным партнером. Некоторые цитаты в «Стеклянной гармонике» появились с подачи Юры. Помню портрет молодого человека работы Боттичелли и ряд композиций Пьеро делла Франчески из «Приезда царицы Савской к царю Соломону», которые мы извлекали из редких в ту пору альбомов и монографий. Впоследствии, оказываясь в Бергамо или в Ареццо, в Дрездене или в Берлине, я с особым чувством всматривался в оригиналы, неизменно мысленно помещая рядом с собой моего замечательного друга. Интересная подробность: еще во время работы над «Стеклянной гармоникой» в руки мне попался журнал (кажется, это была «Техника — молодежи»), где была помещена заметка о съемках в Англии мультфильма «Желтая подводная лодка» с битлами, как мы тогда называли The Beatles, где пересказывался сюжет, как в город, где правят злые силы, приходят музыканты и что именно происходит под воздействием их искусства. Нас поразило такое совпадение. Но на этом оно было исчерпано, ибо «Желтая подводная лодка» отправилась в успешное плавание по всему миру, а наш фильм лег на полку, где пролежал без малого двадцать лет.
С Юрой мы сделали еще один фильм — «Бабочка». Я не считаю его удачей ни для себя, ни для Юры, хотя фильм пользовался успехом у зрителей…
Отношения двух «Ю.С.» (Юло Соостера и Юрия Соболева) — это особая тема. У них было много общего. Прежде всего, помимо таланта, — неподдельный артистизм. Любовь к игре во всем (одна из соболевских жен называла это качество «игручестью»). Оба были сложены атлетически. Если Соостер — от природы, то Соболев — развив в себе невероятно мощный торс и руки, в порядке компенсации за дефект, которым он был награжден с детства. Оба — Соболев в качестве главного художника издательства «Знание», а впоследствии журнала «Знание — сила», и Соостер в качестве постоянного иллюстратора этих изданий — имели дело с научными текстами и их авторами, поэтому оба были в курсе новостей с научного фронта. Они могли вести разговор на языке ученых мужей и на языке уголовников, которым владели одинаково лихо — Соостер по лагерному опыту, Соболев — по дворовому.
Юра не забывал милых прозвищ детства. «Тебя как дразнили в детстве? Меня — Юрец-огурец. А тебя, поди, Андрей-воробей?» Когда Юра звонил мне по телефону, он так и обращался: «Здорово, Воробей!»
Юра был типичным горожанином. Но с такой же самоотдачей, с какой он наслаждался в Москве непрекращающимися встречами, телефонными разговорами, походами в «кабаки», на выставки, в концерты, он жадно радовался распускающимся листьям берез, майской траве на высоком берегу Волги где-нибудь под Тверью или нагретой теплым южным солнцем пляжной гальке в декабрьских Гаграх. Мы любили беседовать под шум прибоя. А однажды, когда солнце казалось особенно жарким, я решил искупаться. «Ну и как ощущение?» — интересовался Юра, глядя, как стремительно я выскакиваю на берег. «Как после объятия со Снежной королевой», — отвечал я, возможно в более откровенных выражениях. «Ну и воображение у тебя, Воробей», — ухмылялся Соболев.
Гагры (они же, на нашем языке, — Гагришки) в мертвый сезон, с гулянием в парке под крики павлинов, послеобеденным ритуальным поеданием хурмы на балконе Дома творчества писателей, чтением «Опытов» Монтеня из местной библиотеки (званием «метр де плезир», позаимствованным у Монтеня, мы жаловали друг друга по обстоятельствам), — также входят в перечень блаженных мест, где Юре бывало так хорошо.
Когда я оказался в Балтийске, по месту дислокации полка морской пехоты, в котором я служил, Юра приехал навестить меня. Он жил в гостинице «Золотой якорь», той самой «ганзейской гостинице „Якорь“», про которую написал стихи Иосиф Бродский задолго до того, как стал нобелевским лауреатом.
Если вечерами я был свободен от вахты, которую периодически нес в качестве начальника караула или помощника дежурного по полку, я ужинал с Юрой и его товарищем, журналистом Карлом Левитиным, в ресторане гостиницы. Иногда я заставал Юру и Карла на песчаном Балтийском пляже — они загорали или собирали у кромки воды вынесенный прибоем янтарь. Юра придумал себе занятие: он решил вручную разрисовать недавно изданный томик стихов Гарсиа Лорки. Эту книгу со своими рисунками он подарил мне перед отъездом в Москву.
В то лето Юра переживал трудное время. Незадолго до этого ушла из жизни, покончив с собой, его жена Рита. Юра был сосредоточен и мрачен. Но однажды, глядя на линию морского горизонта, сливавшегося с небом, он сказал: «Вот увидишь, я еще буду счастлив».