В последний раз мы с женой виделись со Смоктуновским в начале девяностых, на Пасху. В то время он жил уже неподалеку от нас, на Тверской-Ямской улице, и мы случайно встретились на остановке троллейбуса, идущего вниз по Тверской в сторону Охотного Ряда, и обрадовались, узнав, что он, так же как и мы, едет в Брюсов переулок (тогда улица Неждановой), к церкви на Крестный ход. Нищие на паперти его узнавали, он щедро раздавал им милостыню.
В храме было много народу, как всегда на Пасху. На Смоктуновского обращали внимание, а он чувствовал себя явно неловко, особенно при виде расфранченных дам в норковых шубах до полу и сопровождавших их кавалеров в кожаных куртках, беззастенчиво пялившихся на него. Он чуть ли не демонстративно отворачивался и в скором времени, извинившись перед нами, покинул храм.
…Третьего августа, каждый год, в годовщину смерти моего друга Альфреда Шнитке, я стараюсь прийти на Новодевичье кладбище. В нескольких шагах от могилы Альфреда можно увидеть памятник Смоктуновскому из белого камня с чеканным бронзовым профилем в круглом медальоне. У подножия надпись: «Дальнейшее — молчанье»…
Я стараюсь не нарушать эту тишину, и все же мне хочется сказать слова благодарности и любви. «Дорогой Иннокентий Михайлович», — начинаю я про себя и тут же явственно слышу знакомый голос: «Я вас очень прошу, Андрюшенька! Зовите меня просто Кеша…»
Мой друг детства Женя Крючков.
Здесь и далее: И. Смоктуновский с дочерью Машей. Пицунда, 1972 г. Фото А. Хржановского.
Так он себя называл. Ему явно хотелось, чтобы под этим прозвищем он фигурировал в разговорах общих друзей. А разговоры эти велись постоянно: появление Джо в нашей жизни в начале семидесятых годов буквально взбудоражило всю нашу компанию. Никто не может вспомнить, как, откуда, к кому первому залетел этот метеор: невысокого роста коротконогий человек с большой головой, аккуратной бородкой и широким лбом, чем-то похожий на Генриха VIII кисти Гольбейна, а еще больше — на того же короля в исполнении Чарльза Лоутона в фильме Александра Корды.
Он блестяще говорил по-английски, мы часто слышали его беглую английскую речь, когда он звонил кому-то от нас.
Однажды мы с ним оказались в Киеве на международном конгрессе научного кино. В эти же дни в Киеве, в самом большом, многотысячном концертном зале, проходили гастроли Дюка Эллинггона с его ансамблем. Мы попали на один из таких концертов, который длился, к нескончаемой радости публики, очень долго: сверх основной программы артисты не скупились на бисы. Возвращаясь после концерта в гостиницу «Москва», мы встретились на площадке у лифта с самим Эллингтоном.
Одетый в элегантные пальто и шляпу, он готов был войти в кабину лифта, но, заметив нас на площадке, сделал движение, пропускающее вперед. Пока мы, как в мизансцене Чичикова и Манилова, уступали друг другу право войти первыми, Джо сообщил взволнованным голосом, что мы только что были на его концерте. На что Эллинггон тут же заметил: «Sorry for keeping you so late» («Извините, что задержал вас так долго»). И вот тут наступила очередь моего друга. Я сказал «очередь», но в данном случае у этого слова мог быть и второй смысл: подобно пулеметной очереди в течение нескольких секунд Джо строчил замысловатыми оборотами, воспевающими американский джаз и одного из величайших его представителей. Джо буквально купался в потоке собственной речи, обращенной к такому слушателю, а американский гость с явным удовольствием слушал этот монолог.
Я вспомнил конгресс в Киеве (это было, кажется, году в 1972-м) еще в связи с тем, что кто-то из докладчиков уверенно заявил: «Век кино на целлулоидной пленке близится к концу. На смену ей придет пленка магнитная, на которую будет записываться не только звук, но и изображение…»
Я на это сообщение реагировал, как, должно быть, и большинство, как на нечто явно несбыточное. И уж во всяком случае, «улита едет, когда-то будет?» — мнилось тогда многим.
Но вот, едва мы вернулись из Киева, как объявляется Джо в сопровождении приятного молодого человека со штативом и камерой непонятного формата и заявляет: «Это Дмитрий Девяткин. Он американец. По-русски он не говорит, хотя его предки — выходцы из России. Дима привез видеокамеру и может показать, как она работает. Дима, ты готов?»
Дима уже снимал нас, нашу комнату, Суггеста Джо, перемещавшегося по ней как у себя дома (это было свойством, характерным для него, он всюду чувствовал себя как дома).
Затем оператор нажал на какую-то кнопку, пленка в кассете открутилась на начало, и еще одним нажатием кнопки он показал нам все, что снимал. Надо было бы снять наши физиономии, обалдевшие от невиданного зрелища.
После Дима Девяткин снял многое другое уже по нашей просьбе. Мы приглашали друзей специально «на Диму», и все, глядя на «чудо», которым являлась первая увиденная нами камера VHS, испытывали то же чувство, которое, видимо, испытывали жители Петербурга в прошлом веке при виде явления, описанного в «Дневниках Пушкина», — танцующих стульев.