Я и еще несколько человек присутствовали однажды при сеансе исцеления больных, страдавших полным расстройством речи. Это производило ошеломляющее, ни с чем не сравнимое впечатление.
Юля предупреждала, что эти сеансы должны быть непременно публичными и чем больше на них присутствует свидетелей-зрителей, тем успешнее проходит работа.
И вот Иосиф, видя, какое мощное впечатление это производит на присутствующих, решился на необычный эксперимент. То есть экспериментов предполагалось два: один — на сцене, другой — в зрительном зале. А местом действия назначался Театр на Таганке.
Казалось, что нет такого человека в Москве, мало-мальски известного и что-то значащего в любой сфере — искусстве, науке или медицине, включая гинекологию, — с которым бы не был знаком Иосиф.
Правда, о его знакомстве с Юрием Петровичем Любимовым можно было догадываться, так как Иосиф одно время служил литературным секретарем у Николая Робертовича Эрдмана, с которым Юрий Петрович дружил со времен совместной службы в ансамбле НКВД и жил с ним в одном доме.
И вот Иосиф уговорил Юрия Петровича предоставить в дневное, свободное от репетиций время сцену и зрительный зал театра для «сеанса магии» Юлии Некрасовой. Каждый из приглашенных имел возможность позвать своих друзей и знакомых (конечно, родственники и знакомые участников также были приглашены), и таким образом зал был заполнен до отказа. А происходил этот сеанс так.
Юлия Некрасова — она, как и положено врачу, была в белом халате, — вызывала своих пациентов на сцену. В основном это были молодые люди от восемнадцати до тридцати лет. Каждого она просила представиться, спрашивала, сколько ему или ей лет, как зовут и так далее. И зрители становились свидетелями публичного мучения каждого, потому что никто не мог произнести не только слова, но и слога, а лишь шумно заглатывал воздух, производя губами движения рыбы, выброшенной на берег. Только иногда это невыносимое зрелище сопровождалось задыхающимися звуками, похожими на мычание.
И тогда Юлия, подходя к каждому, проделывала какие-то пассы руками и громко обещала, что сейчас он (она) будет спать.
Так оно и случалось. А Юля проверяла «качество сна», подстраховывая руками тех, кто мог во сне слегка качнуться… А затем, легонько касаясь лба, она «пробуждала» одного за другим и громко объявляла: «Сейчас ты будешь говорить! Ты можешь говорить!.. Говори: „Я могу говорить“».
И когда каждый из этих практически немых людей произносил эту фразу, зал плакал.
А Юля настаивала: «Говори громче! Как тебя зовут?» И зал встречал каждого, кто называл себя, такими аплодисментами, каких, я думаю, не слышал ни один самый знаменитый театр.
Не могу передать того потрясения, в котором пребывали люди после этого «спектакля», одного из самых грандиозных, виденных мною за всю жизнь. Каждый, я думаю, пережил нечто похожее на то, что древние греки называли катарсисом. Причем это же волнение и слезы можно было видеть не только на лицах чувствительных дам и людей пожилого возраста, но и у наших волевых друзей, обычно сдержанных в проявлении эмоций, оказавшихся на месте зрителей, знаменитых режиссеров Элема Климова и Юрия Петровича Любимова.
Я должен был снимать этот фильм вместе с моим другом, оператором и режиссером документального кино Петром Мостовым, в Экспериментальном творческом объединении Мосфильма. Но к моменту предполагаемого запуска из Госкино пришло разрешение, на которое я перестал было надеяться, — снимать фильм по рисункам А. С. Пушкина. И Петр Мостовой также в силу каких-то неожиданных и непреодолимых обстоятельств тоже вынужден был отказаться от этой постановки.
Но история с исцелением немых, виденная нами въяве и описанная в сценарии, не прошла бесследно для нашего кино.
Актриса Маргарита Терехова пробовалась на главную роль в фильме Андрея Тарковского «Зеркало». Она дружила с Иосифом Гольдиным, который дал ей почитать наш сценарий. Тарковский, увидев ее во время перерыва за чтением, заинтересовался тем, что же так внимательно читает актриса. И взял у нее из рук этот сценарий…
Не надо было обладать гением Тарковского, чтобы посмотреть в корень и узнать в этой истории формулу, которая выражает не просто медицинский факт, но и божественный дар, ниспосланный человеку вместе со свободой.
Я видел «Зеркало» несчетное количество раз. И вот снова и снова, когда в начале фильма на экране появляется заикающийся мальчик, который, исцелясь, произносит заветные слова: «Я могу говорить», взятые Тарковским эпиграфом ко всему фильму, я вспоминаю Суггеста Джо, этого неистового, одержимого человека, фантазера и прожектера, никогда не терявшего веры в то, что мы можем и должны говорить…
Врач Ю. Некрасова с пациентами во время сеанса.
Кадр из фильма «Зеркало» А. Тарковского.