Моим кумиром был Игорь Ильинский, чьи концерты я старался не пропускать, благо некоторые из них проходили по соседству со мной и с музеем А. С. Пушкина — в Доме ученых.
И вот, отведав «художественного» чтения в стенах музея, я возымел наглое намерение предложить ему, то есть музею, свои услуги в качестве свежей артистической силы, с чем и решил обратиться к его директору.
Не помню, записался ли я предварительно на прием или решил все сделать явочным порядком, но помню только, что визит этот устроился без особых сложностей.
— Хотите что-нибудь прочитать у нас в музее? — переспросил Крейн. — Ну что ж. Для этого вы должны подготовить программу и показать ее нашему худсовету.
— А кто в него входит? — робко поинтересовался я, тут же отчетливо понимая, что никакую программу готовить я не буду и никакому худсовету не буду ее показывать.
— О, у нас в худсовет входят очень компетентные товарищи. И если уж они сочтут… А если… вы уж не взыщите… Так что… милости просим… — и Александр Зиновьевич сделал любезный жест, по которому, впрочем, не очень определенно можно было понять, куда именно меня милостиво просят — то ли в музей еще приходить, то ли тотчас же пожаловать прочь из кабинета.
Не знаю, отчего я спасовал тогда перед собственным желанием — возможно, из робости, а возможно, оттого, что не так-то, видимо, это мое желание было велико и встреча с директором музея расставила все по своим местам.
Прошло немало лет, и я вновь встретился с Александром Зиновьевичем. Я собирался снимать фильм по рисункам и рукописям Пушкина, оригиналы которых, как известно, хранятся в Пушкинском Доме в Санкт-Петербурге. Дубликаты же находятся в Москве, в музее на Пречистенке (тогда она называлась Кропоткинской улицей или, как объявлял один водитель троллейбуса, Кропотницкой).
Чтобы получить доступ к рукописному фонду, нужна была виза директора. Не знаю, вспомнил ли меня Александр Зиновьевич, когда я вошел к нему в кабинет. Подозреваю, что нет, но визу я получил без всяких бюрократических сложностей («принесите ходатайство, справку с работы» и т. п.) и в тот же день отправился на антресоли, где помещался отдел рукописей.
В рукописном отделе меня с первой же встречи обласкали своим вниманием Нина Сергеевна Нечаева и Алла Фрумкина — точная копия с портрета Анны Керн. Тогда-то я и оценил великий дар Крейна — собирать вокруг себя (а значит, вокруг Пушкина) людей талантливых, умных, приветливых и веселых, ведь и те, кого я назвал, и заместитель директора по науке Е. В. Муза, и А. С. Фрумкина, и Г. С Курочкина, и Лада Вуич, и Ирина Врубель, и другие сотрудники музея — все они обладали этими свойствами в полной мере.
В музее часто проходили концерты и творческие вечера, некоторые из них были исключительными по составу участников и качеству исполнения. Достаточно вспомнить выступления Д. Н. Журавлева, И. Л. Андроникова, С. Т. Рихтера, Олега Кагана, Лизы Леонской, Наталии Гутман, Алексея Любимова… Чтения Натальей Журавлевой цветаевской прозы и «Песен западных славян» А. С. Пушкина я старался не пропускать, а случались они почти ежегодно. Это же относится к концертам Сергея Юрского, к докладам Натана Эйдельмана, к исполнению Валентином Непомнящим собственной композиции по стихам Пушкина «Времена года»!..
Вечерам этим обычно предшествовало вступительное слово Крейна. Произносил он его в своей обычной манере, голосом слегка вкрадчивым, отчего казалось, что он немного грассирует и твердое «л» произносит как «в» — на польский манер. Слова его были до того точными, обдуманными, искренними, в похвалах он был до того щедр без преувеличений и лести, что удостоиться их почиталось честью едва ли не большей, чем выступать перед добрейшей и все понимающей музейной публикой.
После таких вечеров, как правило, собирались в небольшой комнате за кулисами, чтобы за чаем и бесподобными пирогами, испеченными местными кудесницами, еще раз вспомнить подробности только что услышанного и обсудить последние новости литературы, науки, политики. Если, как это часто бывало, среди присутствующих оказывался Натан Эйдельман, место рассказчика добровольно и единодушно предоставлялось на весь вечер ему; и тут мы узнавали о новейших научных открытиях или об уникальных богатствах какого-нибудь томского или иркутского архива, смотря по тому, откуда только что вернулся писатель. Он никогда не расставался с пухлым портфелем, из которого перед выступлением выкладывал на изящный столик тома разного формата и объема с закладками для цитат. Если кто-нибудь обращал внимание на этот портфель, он добродушным басом рассказывал про уборщицу из переделкинского Дома творчества писателей, которая, обращаясь к нему и кивая на портфель, сказала как-то: «Писатели бывают разные. Одни пишут из головы, а другие — из портфеля».
Иногда к чаю появлялась бутылка коньяка, и тогда первым тостом был тост «За шефа», при этом руки с рюмками тянулись к директору. Александр Зиновьевич не терялся и подхватывал: «За шефа», — переводя взгляд и рюмочкой кивая в сторону пушкинского портрета.