Нынче, входя в пышный вестибюль перестроенного музея и стараясь прикинуть, кому и чему мог бы быть посвящен такой музей (с равным успехом это может быть музей бальных танцев, или управления внутренних дел, или международных отношений и т. д.), я пытаюсь представить себе прежнюю планировку, а в ней отыскать мысленным взором маленькую уютную сцену и круто уходящие амфитеатром вверх тесные зрительские ряды. Их нет теперь, они исчезли, как исчезает на глазах подлинная московская интеллигенция, которую приводило сюда не суетное любопытство, а истинный интерес к культуре — им, казалось, был пропитан сам воздух музея.
Возвращаясь к своему фильму-трилогии по рисункам Пушкина, не могу не вспомнить о тех трудностях, которые сопутствовали этой работе. Еще на стадии сценария она была приостановлена распоряжением из главка, которое гласило: «Тема и материал не соответствуют специфике мультипликации». Вернуть эту работу в план студии помогли своими ходатайствами все те же добрые духи Пречистенки — И. Л. Андроников, А. З. Крейн, В. С. Непомнящий, Н. Я. Эйдельман. На это понадобилось более трех лет…
Во время вынужденного перерыва я сделал фильм по рисункам детей на темы из жизни и произведений Пушкина.
Когда фильм «День чудесный» был завершен, Александр Зиновьевич радовался ему как ребенок. На премьере, состоявшейся в октябре 1975 года, Крейн вышел на сцену Дома кино и процитировал пятилетнего рассказчика из нашего фильма, который своим удивительно обаятельным и слегка шепелявым голосом высказал предположение о том, что во время учебы в Лицее Пушкин получал пятерки, а может быть, «седьмерки» и даже «девятерки». «Мы ставим этому фильму „девятерку“», — заключил свое краткое выступление Крейн.
Запомнился последний юбилей Крейна. Собрание вела Лидия Либединская. Всем желающим поздравить Александра Зиновьевича она предоставляла возможность выйти на сцену, где стояло кресло юбиляра. Он не очень хорошо слышал, постоянно напрягал внимание и подносил руку к уху, напоминая Державина с репинской картины «Пушкин-лицеист».
Александр Зиновьевич почти весь вечер провел на ногах, так как среди поздравлявших большинство составляли дамы, а сидеть в их присутствии, да еще при словах, к нему обращенных, юбиляр, как воспитанный человек, позволить себе не мог.
В фойе были развешены фотографии, и на одной из них, времен Отечественной войны, Александр Зиновьевич был запечатлен в воинской шинели. Я знал, что его сослуживцами по зенитному дивизиону были знакомые мне директор «Союзмультфильма» М. М. Вальков и всенародный любимец, клоун и тоже директор — Цирка на Цветном бульваре — Ю. В. Никулин, и все пытался отыскать их на фото рядом с Крейном.
«Своего», союзмультфильмовского директора я хотел отыскать еще и потому, что его близость на старой фотографии к директору-пушкинисту могла мне напомнить примечательный эпизод из речевой практики Михаила Михайловича Валькова. Однажды, обращаясь к нашей сотруднице, изящной, умной женщине, безупречно профессиональному редактору Н. Н. Абрамовой, которая, вместо того чтобы «обличать» одного из подозреваемых в идейной нестойкости режиссеров, взяла его под свою защиту, М. М. произнес фразу, ставшую крылатой: «Наталья Николаевна, своей интеллигентностью вы мешаете нашему делу».
Уверен, что фразу, подобную этой, Александру Зиновьевичу приходилось слышать не раз. И мне хотелось в тот вечер пожелать ему как можно дольше мешать своей интеллигентностью делу догматиков и чинуш, фарисеев и бюрократов всех мастей — делу, которое, боюсь, относится к разряду бессмертных. Но думать об этом не так страшно, когда рядом находятся такие люди, как Александр Зиновьевич Крейн.
А. Кутепов, З. Паперный и А. Крейн на вечере в музее А. С. Пушкина.
На вечере в музее А. С. Пушкина: Н. Эйдельман, А. Крейн, И. Антонова, Д. Журавлев.
Я нечасто встречался с Виктором Борисовичем Шкловским, но встречи эти остались или, как сказали бы в позапрошлом веке, впечатались в мою память необычайно ярко. Спасибо за эти встречи судьбе и моему другу Науму Клейману, который, зная о моей подготовке к работе над «Путешествием в Арзрум» А. С. Пушкина, привел меня в дом к Шкловским 23 ноября 1978 года.
Замечу, что встречи эти, заочные, продолжаются и поныне, ибо я нет-нет да и беру с полки «Энергию заблуждения» с памятной надписью «Молодому Хржановскому — ура!» или другую книгу классика, а раскрыв ее наугад, не могу оторваться, живо представляя себе большую голову В. Б., его живые глаза, характерную речь, когда он словно вбрасывал в пространство блистательные по образной выразительности и снайперской точности фразы.
Шкловский был личностью легендарной, и до того, как я с ним познакомился, я пытался составить представление о нем по рассказам, ходившим среди общих знакомых.
От Леонида Захаровича Трауберга я слышал как-то, что он, повидавший на своем веку многих выдающихся людей, выделял среди них троих, а именно: Дмитрия Дмитриевича Шостаковича, Эраста Павловича Гарина и Виктора Борисовича Шкловского.