На вопрос: что же общего между великим композитором, актером уникального дарования и легендарным литератором и ученым? — Л. З. Трауберг отвечал: неповторимое образное мышление. И, вследствие этого, ни на кого не похожая речь.
Я думаю, что это касалось также своеобразных привычек. Например, было известно, что Шкловский, находясь в гостях, любил после застолья мыть посуду. И когда его приглашали в гости, он спрашивал: «А посуду мыть дадите?»
Впервые я увидел Виктора Борисовича в Ялте, в Доме творчества писателей. Наши общие знакомые, Татьяна Александровна Луговская и Сергей Александрович Ермолинский, отдыхавшие вместе с четой Шкловских, пересказывали остроты и описывали эскапады, чинимые иногда Виктором Борисовичем.
Так, гуляя в жаркий день по усадьбе Дома творчества, Виктор Борисович все порывался снять панаму, уберегавшую его могучий череп от солнца. А его жена Серафима Густавовна с такой же настойчивостью надевала на него эту панаму, или, как ее называли Ермолинские, чеплашку.
— Витя, на почве перегрева с вами может случиться солнечный удар! — кудахтала Серафима Густавовна, идя рядом.
Но увлеченный беседой Шкловский никак не реагировал на ее слова и снова сдергивал чеплашку с головы.
— А я говорю вам, Виктор Борисович!.. — в очередной раз взывала Серафима Густавовна.
И тогда Виктор Борисович, остановившись посреди ходьбы, резким, акцентным движением сдернул чеплашку с головы, с размаху шмякнул ее оземь, так что над местом падения взвилось облачко пыли, и воскликнул: «Имею право!!!»
…И вот я в доме у Шкловских.
Войдя в гостиную, я обратил внимание на ее убранство, где…
Лампа Бенуа с узорами из цветного стекла и металлическим плетением бросала слабый свет на потолок, а воздух, струящийся из форточки, степса колебал паутину в углу.
По стенам висели: портрет Мандельштама работы Бруни, два натюрморта Р. Фалька — один с веткой, другой с букетом, и две фотографии, которые я видел воспроизведенными в различных изданиях. На обеих В. Б. был изображен на пляже в обществе Маяковского. На первой В. Б. восседал в позе лотоса, похожий на японского божка, в то время как Маяковский изображал подобие дервиша. На другой лежали с задранными ногами Маяковский, Шкёл[29] и две женщины — все в купальных костюмах по моде того времени.
В тот вечер, о котором я хочу рассказать, с нами был еще один молодой человек, приятель Наума Клеймана, Алеша Наумов.
Я напрягал свое внимание, стараясь запомнить как можно подробнее все, что говорил в тот вечер Виктор Борисович, и, придя домой, записал эту беседу.
В.Ш.: Какие у вас дела ко мне? Начнем с младших. Вам сколько лет?
А. Н.: Девятнадцать.
В. Ш.: Хорошо. Я давно не видел людей младше тридцати лет.
А.Н: Виктор Борисович, я хотел спросить у вас — вы, насколько мне известно, встречались со многими из поэтов двадцатых годов…
В. Ш.: Кто именно вас интересует? Я не знал Зинаиду Гиппиус[30]. Плохо был знаком с Федором Сологубом. Остальных знал всех. Я жил тогда в Доме искусств в Петрограде. Там жили: Ольга Форш (она была сумасшедшая, милая сумасшедшая), Грин, Мандельштам. (Возвращаясь к фигуре Мандельштама позже, В. Б. рассказывает историю про то, как Мандельштам, которому не в чем было ходить в питерскую стужу, срезал сукно с бильярдного стола (вот сюжет гоголевской «Шинели», преломленный в советскую эпоху) и всем пришлось сказать, что это был совместный поступок.) Мандельштам был большой ребенок. У него была привычка сочинять вслух. Целыми днями мы слышали что-нибудь вроде: «Москва шумит зеленым телеграфом».
А Н.: А Ходасевича вы знали?
В.Ш.: Ходасевича знал. Про него говорили: «любимый поэт тех, кто не любит поэзию». Красивый был человек. И очень несчастный. В любви несчастный.
А Н.: А Георгия Иванова знали?
В. Ш.: Как же! Он был любовником Михаила Кузмина. Я не мог не знать их. Мы все были вместе. Это сейчас появился обычай жить норами. А раньше жили стаями. Жизнь нельзя сервировать на одного человека. Это были интересные люди. Есенин был интересный человек. Он, видимо, читал по-французски. Знал Бодлера, Верлена…
Позже В. Б. вспоминает о том, как он был гостем внучки Толстого, Софьи Андреевны, впоследствии жены Есенина… (Далее я записал со слов Виктора Борисовича рассказ о том, как появился официант с бутылкой, но о месте и времени действия этого рассказа я могу лишь сделать предположение. Очевидно, это случилось тогда, когда темы беседы были исчерпаны и Серафима Густавовна, жена Шкловского, пригласила нас к столу, где уже стояла откупоренная бутылка красного вина, рядом лежал оригинальной формы штопор… Когда дело дошло до разливания вина по бокалам, Виктор Борисович продолжил монолог об официанте, монтируя при этом в одном повествовании несколько времен.)
В. Ш. (отказываясь от вина): Я не пью. Я действительно никогда не пью. Я родился пьяным. Если я выпью, я тут же засыпаю. А этот штопор — с блошиного рынка. Очень удобный. С ним можно спиться. Так вот…
Официант:
— Вам приказано наливать.
— Кто приказал?