Вы были в новом музее Маяковского на Лубянке? Я был возмущен и музеем, и огоньковским изданием собрания Маяковского, изгаженным Сафроновым[35].
Наум Клейман: Виктор Борисович, мы задумали сборник «Пушкинский экран».
В. Ш.: Мое дело маленькое: я напишу.
Н.К.: А мы будем надеяться, что ваш труд об Эйзенштейне, выдвинутый на соискание Государственной премии, эту премию получит. В комитет по премиям надо представить два экземпляра второго издания «Эйзенштейна»…
В. Ш.: У нас нет ни одного…
А.Х: Один у меня есть с собой. Я с радостью вам его подарю.
Серафима Густавовна: Это уже половина Государственной премии.
В.Ш.: У Эйзенштейна, — вы это знаете, Наум, — книги стояли по лентам. Снятым и неснятым. А в уборной был откидной столик для книг — на случай запоров, которыми он страдал. А в урне[36] был нарисован Шумяцкий[37], который знал об этом. Впрочем, когда его сняли, Эйзенштейн тут же стер изображение.
Прощаясь, мы благодарим хозяев за гостеприимство, а Виктора Борисовича — за беседу.
В ответ он замечает:
— В одном из «Диалогов» Платона (видимо, это любимый пример, так как в этот момент Виктор Борисович извинительно посмотрел на Серафиму Густавовну), Сима в который раз это слышит… Так вот, в «Диалоге» этом сказано, что буквы, вообще письменность не имеет никакого значения в сравнении с живой беседой. А как переменился мир с тех пор! И какие перемены ждут нас! Нынешнее поколение, которое до того, как познакомиться с буквами, видит изображение в телевизионном экране, качественно будет совершенно отличным от нашего. Это надо понимать!
Как-то я навестил Виктора Борисовича в Переделкине. Он проживал в одном из кирпичных коттеджей, выделяемых секретариатом Союза писателей особо заслуженным членам этой организации на условиях заселения в одном коттедже нескольких семей…
Рядом находился поселок старых большевиков и впритык к нему — кладбище, где на скромных надгробных плитах стандартным шрифтом рядом с фамилией было написано: «Член КПСС с такого-то года»…
Я застал Шкловского в непривычном для него невеселом расположении духа — он «дал разъехаться домашним», волновался из-за их отсутствия, но, кажется, обрадовался моему появлению.
Желая как-то взбодрить Виктора Борисовича, я заговорил о том, с какой радостью и с какой пользой для себя я читаю его сочинения. И чтобы завершить это признание естественным образом, воскликнул: «Ну когда же, когда наконец мы сможем прочесть полное собрание ваших сочинений?» Шкловский отреагировал незамедлительно:
— Вот когда ОНИ… (это слово он произнес громко, почти что вскрикнул и указал пальцем и всем развернувшимся корпусом в сторону писательского поселка, где проживали в числе заслуженных писателей секретари Союза) — вы знаете, кого я имею в виду! — перестанут заниматься перекрестным самоопылением, издавая самих себя!.. Вот, может быть, тогда…
Это было в Центральном доме литераторов, во время юбилейного вечера, посвященного девяностолетию Виктора Борисовича Шкловского.
Вступительное слово произнес академик Дмитрий Сергеевич Лихачев. Увидеть в один вечер на одной сцене двух легендарных деятелей нашей культуры казалось событием невероятным.
Виктор Борисович, как и полагается юбиляру, восседал в массивном кресле с высокой спинкой, установленном на специальном подиуме посреди сцены.
Когда пришел черед сказать слова не то благодарности, не то напутствия, Виктор Борисович встал и начал свою речь. Она не должна была быть длинной, так как мэтр собирался изложить давно продуманный и прочувствованный тезис о том, что утраты и поражения живительно действуют на творческих людей. И кроме пользы, ничего не приносят. — Поэтому желаю вам полезных неприятностей! — патетически воскликнул Виктор Борисович и вдруг пошатнулся, упал в кресло и, продолжая по инерции падать уже вместе с креслом, завалился вместе с ним так, что над подиумом оказались видны только ножки кресла.
— А-а-а! — вскрикнула публика и вскочила со своих мест.
Казалось, что все это произошло мгновенно, хотя на самом деле падение тяжелого кресла с тяжелым грузом должно было происходить в торжественно-замедленном темпе. И в таком же темпе рапидной съемки воспринималось движение публики — может быть, из-за идеальной монтажной склейки, когда за движением падения следует движение синхронно вздымающейся массы тел…
Все, кто был на сцене и за кулисами, и первый среди них — мой школьный, а затем институтский товарищ оператор Юрий Белянкин, удостоенный благосклонного разрешения Виктора Борисовича снимать его, — все кинулись к Шкловскому.
Публика повставала со своих мест еще и потому, что только так можно было попытаться разглядеть, что же все-таки произошло и как В. Б. все это перенес. И когда через несколько секунд кресло, а в нем — Шкловский, румяный и как ни в чем не бывало улыбающийся, были все-таки водружены на подиум, зал взорвался овацией.