Помню, однажды мы дошли до Арбатской площади, свернули на Никитский бульвар и зашли в дом Толстого, где комнаты в нижнем этаже занимал Гоголь. В этом доме он и умер, незадолго до смерти здесь же, в камине, сжегши второй том «Мертвых душ».
В темных сенях мы подробно «прорабатывали» мизансцену этой драматической сцены…
… Не проходит и дня, чтобы я не вспоминал с нежностью и любовью Петра Ильича. Кажется, из самого воздуха изъята какая-то драгоценная частица, столь необходимая для ощущения полноты жизни. Примирить с этим, помимо мысли о будущей встрече, может только благодарная память о моем дорогом друге.
Святослав Теофилович Рихтер, его искусство, его человеческий образ относятся к числу не только самых сильных, но и самых сокровенных переживаний моей жизни. Эти переживания завладели мной с отроческих лет и поныне не покидают.
На своем веку я слышал немало превосходных пианистов. Сердце мое замирало от звуков скрябинских прелюдий под пальцами Владимира Софроницкого, мазурок Шопена в исполнении Владимира Горовица или сонат Бетховена безупречного во всех отношениях Эмиля Гилельса. Но если вы хотите понять, в чем гениальный интерпретатор Баха Гленн Гульд уступает все же, на мой взгляд, Святославу Рихтеру, послушайте в исполнении того и другого хотя бы первую до-мажорную Прелюдию Баха из первого тома ХТК. Ледяные, астральные звуки Гульда и согретое человеческим теплом звучание Рихтера. Кстати, у нас есть возможность соотнести трактовку двух великих пианистов с известной программой этой музыки — евангельским сюжетом «Благовещение»…
Рихтер, пожалуй, единственный, в чьем искусстве сочетается эта «музыка сфер» как образ божественного совершенства, соединяющий нас почти на чувственном уровне с запредельными мирами, и высшая человечность, лишенная каких-либо сантиментов.
Очень, по-моему, точно сказал о Святославе Рихтере Альфред Шнитке: «В его исполнении музыка становится чем-то большим, чем музыка».
«Казус» Рихтера для меня, помимо его музыкального гения, состоял в его многоликости. Мне нравилась его страсть к путешествиям, среди которых он предпочитал пешие прогулки; нравилось его увлечение живописью: не только в качестве зрителя, но и в качестве творца, заслужившего восхищение самого Р. Фалька; нравилась его погруженность в культуру, в искусство во всех его видах и проявлениях, — свойства, наверняка присущие ему с юности, но, несомненно, развитые в общении с его великим учителем Г. Г. Нейгаузом. А его преданность учителю, далеко не всегда свойственная выдающимся ученикам, восхищала.
Рихтер обожал театр, был страстным синефилом и близко к сердцу принимал все, что связано с миром любимых им авторов; знаю от людей, слышавших это от Рихтера, что он готов был лично расправиться с убийцей Пазолини. А любовь Maestro к маскарадам как к самому, быть может, непосредственному воплощению идеи игры — то ли она возникла как итог и следствие всех упомянутых мной свойств, то ли свойства эти вытекали из глубокого понимания игровой природы искусства…
Впечатления от концертов и записей органическим образом дополнялись другими.
Вспоминаю день похорон Бориса Леонидовича Пастернака. В комнате, где стоял рояль, большое распахнутое окно выходило на тыльную сторону переделкинской дачи Пастернака. За роялем, сменяя друг друга, играли Рихтер и Юдина. Звучали медленные части из сонат Бетховена. Звуки музыки были слышны и в саду, и в комнате, где проходило прощание с поэтом. Должно быть, лучшие люди Москвы шли «гурьбою, врозь и парами» мимо гроба поэта, а покинув дом, непроизвольно льнули к окну, откуда неслись эти звуки. Две головы, два удивительных в своем совершенстве профиля — уснувшего Поэта и поклоняющегося ему Музыканта, а после могучая фигура Рихтера с распахнутым воротом рубашки и томом бетховенских сонат под мышкой — слились в моей памяти в неразрывный зрительно-звуковой образ того памятного дня.
За Святославом Теофиловичем чистились неординарные, необычные поступки, которые некоторыми воспринимались как причуды. Например, его желание время от времени давать концерты в самых неожиданных, иногда мало для этого приспособленных местах.
Всем известна эпопея о его поездке в автомобиле через всю страну, с запада на восток, с произвольными, иногда в силу минутной прихоти, остановками в понравившемся ему месте, с желанием в этом пункте дать концерт независимо от качества имеющегося там инструмента.