Когда подошли к концу два года моей службы, командир выразил искреннее огорчение по поводу того, что я возвращаюсь на гражданку. (Надо заметить, что все мои бывшие сослуживцы — взводные командиры вышли в отставку в генеральском звании, — вот от какой карьеры я отказывался.) Желая все же, вместе с почетной грамотой за отличную службу и медалью «За отвагу», еще чем-то отметить мой вклад в боевую и политическую подготовку личного состава, командир приказал дежурному матросу снять со стены макет ударно-спускового механизма и доставить его в офицерскую комнату. «Пусть твой курок всегда будет на взводе». — проникновенно пожелал комбат и вручил мне предмет моего восхищения.
С тех пор он висит над дверью в моей московской квартире. Друзья-художники, заходя в гости и видя этот макет, не сговариваясь, произносили одну и ту же фразу: «Кабаков отдыхает!» А кто-то даже сказал: «Кабак увидит — застрелится!»
Однажды ко мне в гости пришел Илья Кабаков. По счастью, он не застрелился, а только восхищенно цокал языком, глядя прищуренными глазами на этот шедевр. Вскоре он покинул родину. И там, за ее пределами, видимо, не только отдыхает, но и много, как известно, и успешно работает.
Эраст Гарин в роли дьячка Савелия Гыкина в фильме «Ведьма» (реж. А. Абрамов).
Автограф П. Аташевой на книге, подаренной ею Э. Гарину.
Мои первые куклы — шофер Иван и матрос Федор.
Птица Гамаюн, подаренная Ф Раневской моей жене Маше.
Сейчас я живу на Васильевской улице. Одним концом она выходит на Тверскую, к дому, где жил в студенческие годы Геннадий Шпаликов, кинодраматург и поэт, обожатель авиации и цирка. В этом же доме жили и другие знаменитости, клоун Карандаш и конструктор вертолетов Н. Камов, — каждый прохожий может найти этому подтверждение в виде трех висящих в ряд мемориальных досок.
Другим концом Васильевская упирается в Тишинскую площадь. Раньше там был знаменитый на всю Москву Тишинский рынок.
— писал Шпаликов.
Этот же район, Тишинку, называл Иосиф Бродский в числе наиболее дорогих ему московских мест. Он часто гостил здесь у своего друга, замечательного переводчика Виктора Голышева. И однажды зарисовал окно в голышевской комнате, выходящее во двор, и тополь за оконным переплетом.
Вышло так, что я гляжу на этот же тополь, только с противоположной стороны: одно из окон нашей квартиры как раз на него выходит.
А когда я подхожу к соседнему Белорусскому вокзалу, почти что механически вспоминаю стихи Бродского:
— и на меня находит приступ жажды, и я ощущаю вкус газировки, которой торговали раньше на каждом углу.
В другом доме на Васильевской, между 1-й и 3-й Брестскими улицами, жил последние годы народный артист Советского Союза Константин Александрович Зубов. Но о нем я еще вспомню чуть позже.
Я пишу об этом потому, что хочу рассказать, как тесно связаны места нашего обитания с образами близких или просто интересных нам людей.
Так, мой добрый товарищ, он же друг Иосифа Бродского и лучший знаток Петербурга, историк Владимир Герасимов живет в Питере на набережной реки Фонтанки в том доме, где жил у своих родителей по окончании лицея Александр Сергеевич Пушкин. В другой части того же дома и непосредственно в комнатах, занимаемых семьей Герасимова, жил человек, ставший одним из создателей, в прямом смысле этого слова, того облика Петербурга, который так вдохновенно воспел Александр Сергеевич:
Речь идет об архитекторе Карле Ивановиче Росси. Перед глазами сразу возникает вид улицы его имени с Александринским театром в перспективе, Михайловский театр и другие прекрасные строения на площади Искусств, здания Сената и Синода на Сенатской и так далее.
Но с Васильевской улицы я начал лишь для того, чтобы планомерно организовать движение вспять по исторической перспективе, то есть дойти до первого моего местопребывания на этом свете, не считая роддома на Пироговке.
Этим местом был Мансуровский переулок, дом номер 10. И сейчас я готов рассказать о том, что я еще помню и чего уже нет. И о тех, кого уже нет, но кого я помню.
А помню я булыжник, которым был мощен переулок. Иногда от соприкосновения с металлом или камнем из булыжника выщербливались осколки. Мы радовались блесткам кварца на изломах, а более всего тому, что при ударе двух кусков друг о друга высекалась искра (тогда мы еще не знали, что таков был способ добычи огня у первобытных племен).