Дорогие мои… хорошие… полностью

Высокая содержательность всегда была первейшей заботой актера, обладающего феноменальной техникой. Ибо другим его заветом были слова Мейерхольда: «Техника актера, не пропущенная сквозь спектр жизни, может привести его к беспредметному акробатизму».

По сравнению со своими коллегами Гарин сыграл не так уж много ролей. И не потому что было недостаточно предложений — слишком высоким оказался, как выразились бы психологи, критический порог артиста. Его, впрочем, можно было понять: после главных ролей в пьесах Гоголя, Грибоедова, Эрдмана, сыгранных под руководством Мейерхольда, трудно было вписаться в узкие рамки искусства так называемого социалистического реализма.

Вот отчего в списке сыгранных Гариным ролей почти нет таких, которые он мог бы и не играть.

Прекрасным эпиграфом ко всему гаринскому творчеству могли бы послужить слова Гёте, некогда выписанные Гариным четкими буквами на отдельном листке бумаги:

Размышления поэта относятся, собственно, только к форме; сюжеты предоставляет ему жизнь слишком щедрою рукою; содержание само бьет из полноты его внутреннего мира… Но форма, хотя она во всей полноте уже присуща гению, требует познания, требует мысли, и именно думать надо для того, чтобы пригнать форму, сюжет и содержание друг к другу, чтобы они слились в одно целое, проникли друг в друга…

И еще:

Поэт стоит слишком высоко, чтобы принять чью-нибудь сторону. Веселость и сознательность — вот прекрасные дары, за которые он благодарит Создателя: сознательность для того, чтобы не отступить перед страшным, веселость для того, чтобы сделать изображение всего радостным.

Откуда возникала эта радостность, повышавшая градус зрительского восприятия, как только на сцене или на экране появлялся Эраст Гарин?

Несравненный сатирик и тонкий лирик, он до седых волос оставался озорником, с детства влюбленным в стихию игры.

Природа игры как естественной формы существования была усвоена Гариным с детства. Игровое начало было основой его органики. В детстве он устраивал на дому «киносеансы», при этом сам бывал и актером, и киномехаником, и кассиром, и буфетчиком.

Однажды поймал свинью, выкрасил ее в зеленый цвет и написал на боку: РСФСР. Отец, Павел Эрастович, считал почему-то, что всю семью непременно должны за это посадить.

А спустя много лет к известному актеру Театра им. Мейерхольда Гарину обратился местком с просьбой помочь оформить встречу Нового года на Электрозаводе. «Я взялся, — рассказывал Гарин в письме к Локшиной. — Из этого можно сделать интересную вещь… Выдумался один трюк — мне он очень нравится: перед выходом лодырей, рвачей и прогульщиков через весь Колонный зал Дома союзов свинья (живая, дуровская) входит на сцену, раскланивается и бьет в гонг, после чего выходят вышенаписанные группы…»

Коллизия путаницы, когда тебя принимают (или выдают) за другого, сопутствовала Гарину и в жизни, и в кино, и на сцене с таким постоянством, что можно было только удивляться, насколько «Его величество случай» оказался пристрастен и последователен в выборе объекта для своей игры.

Известен, к примеру, эпизод, когда Николаю Робертовичу Эрдману были оказаны неожиданные почести на перроне вокзала, где он был встречен возгласами: «Привет товарищу Гарину!»

Другую историю описывает Гарин в письме к Локшиной от 14 XII.1930:

…Приехал я при довольно странных обстоятельствах: при выходе из вагона меня встретил строй пионеров, который заорал: «Гарин, Гарин!» Оказывается, подшефный ГосТИМу отряд встречал коммуниста, но так как первым из вагона вышел я, то меня тоже приветствовали…

В иных случаях Гарин становился то нечаянной жертвой, то исполнителем в жанре травести, как это называл Абрам Эфрос, комментируя страсть Пушкина к графической игре с изменением пола изображаемого лица (нарисует женский профиль — портрет сестры; пририсует к нему бакенбарды — автопортрет; «накинет» поверх платок — снова перед вами женское личико)…

Вначале — это женская роль в трансформациях «Даешь Европу». Затем — в немецком журнале помещен Хлестаков и подписано: «Гарина в роли Хлестакова».