Другим подарком, полученным от семейства Гецовой, было знакомство с Зоей Борисовной Томашевской. Это знакомство произошло вскоре после того, как З. Б., будучи замечательным художником — дизайнером, мастером оформления интерьеров, украсила своими гобеленами и творчески переустроила пространство кафе, бывшего Вольфа и Беранже, на углу Невского и Мойки, знаменитого тем, что в нем состоялась встреча Пушкина с лицейским товарищем Константином Данзасом, сопровождавшим поэта в качестве секунданта к месту дуэли на Черной речке. И мы «славно посидели» в этом кафе, отметив творческий вклад Зои Борисовны в его обновление…
Здесь бы впору вспомнить мои наезды в Питер вместе с нашими друзьями, Тонино и Лорой Гуэрра. По традиции я знакомил их со всеми известными мне питерскими достопримечательностями, включая мастерскую Наташи Першиной, дочери Гецовой, и знаменитый писательский дом на канале Грибоедова, где проживала Зоя Борисовна с дочкой Настей. Тонино был в высшей степени чувствителен к любым впечатлениям, влекущим за собой их творческую переработку в его воображении.
Причем невозможно было заранее угадать, что именно вызовет у него наибольший интерес: то ли моченая морошка, явившаяся последним желанием умирающего Пушкина, то ли библиотека отца З. Б. Томашевской, знаменитого литературоведа Бориса Томашевского, занимавшая по периметру все стены большого кабинета, то ли открытки, посылаемые Иосифом Бродским дочке Зои Борисовны, девочке-подростку Насте, в Гурзуф. Эти открытки, помимо трогательного и остроумного текста, содержали замечательные рисунки поэта, сделанные цветными карандашами. Я в ту пору готовился к съемке фильма, основанного на жизни и произведениях Бродского, и Зоя Борисовна поведала мне историю своего знакомства с поэтом, начавшуюся в Комарове, в гостях у Анны Андреевны Ахматовой. Бродский в ту пору искал пристанища для себя и для Марины Басмановой, будущей матери его сына. И Зоя, собиравшаяся в Гурзуф, предложила Иосифу пожить у нее. (Интересная подробность, которую при этом изложила З. Б.: оглядывая книжные полки, Иосиф обратил внимание на длинный ряд книг с темно-зелеными корешками: это было собрание сочинений Диккенса. Иосиф признался, что не читал этого писателя и хотел бы воспользоваться возможностью устранить этот пробел. Когда З. Б. вернулась в Ленинград, Иосиф первым делом поделился с ней радостью от чтения английского классика. «И какова же была моя радость, — рассказывала Зоя Борисовна, — когда, читая Нобелевскую речь Иосифа, я увидела в ней слова о том, что при выборе президента любой страны следует задавать ему в виде теста вопрос: читал ли он Диккенса, ибо только положительный ответ на этот вопрос может в какой-то степени говорить о душевной воспитанности и культурном уровне кандидата…»)
Зоя Борисовна настойчиво предлагала мне при следующих визитах в Ленинград останавливаться у нее. «Как это делал всегда Слава», — добавляла она. (О ее дружбе с С. Т. Рихтером было известно.)
Когда настало время вплотную заняться фильмом о Бродском, я позвонил Зое Борисовне и, не успев изложить предполагаемый план моей поездки, услышал: «Прямо с вокзала, никуда не заезжая — к нам, и только к нам! Мы с Настей будем вас ждать!» Это был дом, где я всегда был обласкан Зоей Борисовной и Настей.
В силу трагических обстоятельств, случившихся в ее юности, Настя, дочь Зои Борисовны, лишилась возможности самостоятельно передвигаться. Но она проявляет редкую в ее положении силу духа, продолжая работать над новыми гобеленами, интересоваться всем, что происходит в искусстве, посещать концерты и спектакли… Живя, а потом часто бывая у Томашевских, наблюдая мать и дочь в их взаимоотношениях, я могу утверждать, что стойкостью душевной и способностью к преодолению жизненных невзгод Настя обязана прежде всего матери…
В те дни, что я провел в доме Зои Борисовны и Насти, я засыпал и просыпался на исторической тахте в историческом кабинете и с вечера и с утра обсуждал план походов к друзьям, свидетелям, очевидцам, которые могли что-то вспомнить и рассказать об Иосифе Бродском.
И всегда это были люди, с которыми дружила или которых хорошо знала Зоя Борисовна Томашевская. Таким образом, я убедился не только в том, что в Питере среди интеллигенции все знают всех, но и в том, что Зоя Борисовна Томашевская была воплощением всего, что связано с представлением о питерской интеллигенции, выразительницей питерского духа и своеобразным центром притяжения.
И, как я и ожидал, все, о ком сообщил мне В. Уфлянд, были друзьями либо добрыми знакомыми Зои Борисовны Томашевской. Ими также оказались и мои московские друзья — музыканты Элисо Вирсаладзе и Наташа Гутман.
Но было одно знакомство, которое Зоя Борисовна подарила мне как свое личное: вместе с Настей она взялась сопровождать меня на угол Шпалерной и Литейного — аккурат напротив Большого дома, как зовется в Питере местный КГБ, — к замечательному музыковеду Абраму Акимовичу Гозенпуду.