Невысокий и сгорбленный, в очках, которые мало помогали ему одолевать слепоту, Абрам Акимович на ощупь двигался в сопровождении молодой жены, ведя нас сквозь лабиринт из книжных шкафов и полок. Он являл собой — во всяком случае, в моих глазах — классический образец питерского интеллигента старого образца — в одежде, в манере говорить и держать себя, в подчеркнутой элегантности и явно неподдельной заинтересованности собеседниками.
Мне удалось снять многое из нашей беседы, и я не перестаю надеяться, что когда-нибудь смогу поделиться с читателями, а возможно, и со зрителями, теми записями, которые были сделаны при встречах с А. А. Гозенпудом и В. Уфляндом, Э. Кочергиным и Я. Гординым, а также с друзьями И. Бродского в США И. Ефимовым, В. Беломлинской и Л. Лосевым.
Мои родители. Ленинград, 1930-е гг.
Народный артист РСФСР А. Бениаминов. На портрете, подаренном мне при рождении, надпись: «Дорогому Андрею Юрьевичу в знак любви и пожелания счастья. А. Бениаминов».
Актер, режиссер, педагог В. Рейшвиц (Рощин).
Поэт В. Уфлянд. Снимок сделан мною на балконе квартиры Бродских на улице Пестеля.
Друзья И. Бродского Л. Штерн и М. Еремин.
С друзьями Иосифа Бродского Сергеем Шульцем…
…и Владимиром Герасимовым.
Отец с подругами-консерваторками А. Гецовой, Э. Подкаминер и Е. Браиловской («Нюркой», «Эмкой», «Женькой»).
В мастерской Першиных-Якиманских. Справа налево: Наташа, спрятавшаяся за ее спиной моя жена Маша, Володя и Глюкля.
Д. Гранин и письмо, написанное им на имя председателя Госкино СССР А Медведева в поддержку моего замысла снять фильм о художнике П. Филонове.
В доме ветеранов в Пушкине. Вторая слева — З. Томашевская. Крайняя справа — Н. Томашевская.
А. Гозенпуд.
В мастерской Э. Кочергина на Васильевском острове.
Лев Николаевич Толстой был уверен, что помнил себя с утробного возраста. Лично я не могу похвастаться такой памятью. Но как далеко в прошлое ни относила бы меня волна воспоминаний, я неизменно вижу перед собой явившегося с мороза гостя с седой шевелюрой, с обветренным на солнце лицом, с выразительными интонациями захватывающего рассказа, который излагается возбужденным и удивительно мелодичным голосом, отчего и пустяк превращается в драматическое происшествие; с плавными жестами рук, в одной из которых дымится неизменная сигарета, и с закрученными замысловатым кренделем — одна вокруг другой дважды (а казалось — четырежды!) — ногами.
Сохранилось устное свидетельство родителей о моем колыбельном знакомстве с гостем: «Да он у вас косой, черт!» — по поводу моих узких глаз. Выходит, я знал его с первых моих дней и до последнего его дня.
В тот день после долгих августовских холодов сквозь тучи проглянуло прощальное сентябрьское солнце. «Оно покрыло жаркой охрою», высветило на темно-вишневых обоях портрет того, кого Гарин называл Мастером. А рядом, чуть ниже, обращенный к нему профиль ученика, простертого на смертном одре.
Этот Ученик Мастера был мой Мастер, хотя при жизни я так и не назвал его вслух этим именем. На протяжении более чем трех десятилетий он был для меня предметом удивления и тайного (ибо он не терпел сантиментов) обожания.
Вот я написал эти слова и тотчас представил себе хитрый взгляд светлых гаринских глаз (он и с одним, в конце жизни невидящим глазом, казалось, не утратил этого взгляда) и его голос, с интимной напевностью произносящий: «Да будет вам бузовину-то пороть…» Нередко мне приходилось слышать от Мастера и другое, вроде: «Художественно!» или: «Почем зря как шикарно!..» Гарин жив для меня во всей неповторимости своего облика и поныне. Воспоминания о нем снова и снова переносят меня в дом моих друзей, на уютную кухню, где за овальным столом в креслах восседают друг напротив друга хозяева и бродит, трется у ног, распушив хвост, дымчатая Клякса…
Сам Эраст Павлович неохотно делился воспоминаниями, но был не прочь вместе со мной лишний раз послушать их в пересказе жены — Хеси Александровны Локшиной.
…Бабка его по отцовской линии — Елизавета Ивановна — была человеком необычайной доброты, жила в Дмитровом погосте под Рязанью, где ей принадлежали обширные леса и угодья. В ее владении было также несколько домов в Рязани.
Будучи уже известным актером, Гарин при первой же возможности — когда выдавалось несколько дней, свободных от спектаклей и репетиций, — уезжал в Рязань, а оттуда нередко в Дмитров погост, чтобы, как он говорил, «окунуться в космос» мещерских лесов, навестить родных.
Отец — Павел Эрастович, лесничий, — был человеком с причудами. Одна из них заключалась в том, что он, невзирая на собственный страх, в канцелярии лесничества вместо царского портрета держал козла.
В архиве Э. Гарина сохранились фотографии Павла Эрастовича в ролях из любительских спектаклей.
Мать — Мария Михайловна, женщина волевая, страстный книгочей, острая на язык, — передала сыну по наследству то, что Гарин называл творческой выходкой.