— Это что такое, я спрашиваю? — кричал Герасимов, потрясая в воздухе оловянной вилкой, которую успела подобрать с пола и услужливо протянуть классику работница пищеблока. — Вы понимаете, кто перед вами? Кого вам выпала честь обслуживать? Неужели эта ужасная еда, которую вы принесли на обед нашей гостье, не может быть хотя бы сервирована должным образом? Неужели у вас нет другого прибора?..
И, увидев меня, стушевавшегося в тени работницы столовой, бросил:
— Ну, говори, что у тебя? — и зашагал прочь из павильона так, что я едва поспевал и ним.
Я вкратце на ходу изложил суть вопроса.
Мы оказались в директорской приемной.
— Телефон! Как зовут директора? Михал Михалыч? Герасимов говорит…
Я представил себе согбенную в угодливом поклоне позу директора с трубкой в руке.
— Так что у вас происходит с нашим талантливым выпускником?.. Ах, готовы запустить? Ну, ну… Будьте здоровы…
И мне:
— Не тужи, Иван-царевич! Думаю, все будет в порядке…
…Едва я успел доехать до дома, как меня уже встречали взбудораженные родители:
— Звонили из дирекции «Союзмультфильма». Разыскивают тебя. Просят как можно скорей явиться на студию.
Сергей Аполлинариевич славился тем, что продолжал следить за вгиковскими выпускниками, причем не только своей мастерской и не только за вгиковцами. Знаю, что многим ему обязаны в своей нелегкой кинематографической судьбе Кира Муратова, Алексей Герман…
Но его участие в моей судьбе, не только творческой, имело свое продолжение.
«Стеклянную гармонику» мы сдавали в тот злосчастный день, когда в Прагу были введены советские танки. Фильм не был принят, я снова получил повестку из военкомата. Меня призывали в ВМФ. Герасимов позвонил командующему флотом, адмиралу флота Советского Союза Горшкову с просьбой найти мне применение с учетом профессии. «Вот и отлично, — отозвался командующий. — Наша морская пехота — моя гордость. Он снимет фильм об этих войсках…»
Но вышло иначе. Я получил назначение в полк морской пехоты, где был определен в должность командира взвода батареи реактивных установок. «Нам нужны грамотные офицеры, — встретил меня командир полка. — Взвод остался без командира. Лейтенант Турулин, командовавший им, покончил с собой…»
…Когда я перед первомайским парадом приехал в Москву в составе парадного расчета, я нашел время, свободное от служебных обязанностей, и зашел в ресторан Дома кино… И тут в ресторан входит Герасимов. Увидев меня в парадной форме флотского офицера, он направился ко мне с выражением, с каким, вероятно, Тарас Бульба встречал приехавших сыновей. Только что не сказал: «А поворотись-ка, сынку». Но задержался и стал оглядывать мою форму, радостно кивая головой, как будто он сам скроил ее и собственноручно пошил…
По прошествии двух лет я вернулся на студию. Но отношение ко мне со стороны киноначальников как к «неблагонадежному элементу» продолжало сопровождать меня.
После первого фильма задуманной мной пушкинской трилогии вопрос о продолжении был поставлен под сомнение, что походило на запрет. Я снова обратился к «Аполлинеру».
«В Доме кино проходит Всесоюзный съезд учителей, — сказал он, — вот мы и покажем твой фильм на съезде». Учителя с энтузиазмом встретили фильм.
Это было равнозначно разрешению на продолжение работы…
Придя домой, я достал пишущую машинку и написал письмо Сергею Аполлинариевичу Герасимову. А много лет спустя, уже после его ухода, мне на глаза попался сборник воспоминаний о нем. Я раскрыл его и прочитал: «Дорогой Сергей Аполлинариевич!..»